Дороги детства - Ирина Франц

Керосиновая лампа

Когда в начале девяностых у нас начали отключать в целях экономии электричество, мама с бабой зажигали керосиновую лампу, и мы садились все за столом на кухне и щелкали семечки при её тусклом свете. Наступившая внезапно темнота преображала мир, отключая телевизоры и свет в комнатах. Но это вовсе не пугало, а было даже интересно.

Глядя на жёлтый язычок пламени за слегка закопченным стеклом лампы, можно представить, как же жили раньше люди без света, или представить, что мы тоже живём, например, в далёком Средневековье. Или пофантазировать еще дальше, представляя себя в пещерном веке. Или представить, что мы – отважные путешественники, отправившиеся на конец света.

Когда вначале тебе казалось, что всё остановилось, ты вдруг находишь потом кучу возможностей. Например, можно поиграть с тенями на стене, сделать волка или зайчика, или орла с расправленными крыльями. Один показывает фигурки из теней, другие отгадывают. И так по очереди.

Или петь песни хором, перебирая весь репертуар пластинок. У нас было много старых и новых пластинок, разных годов и жанров, от Адамо «Падает снег» до «Песни прощения» Муслима Магомаева и «Зелёного света» Валерия Леонтьева. Мама знала слова многих песен своей молодости, она пела, мы подпевали припев. Пели про Алёшу, Вологду, девушку Амину и ещё много других, названий и слов которых уже и не вспомнить. Единственное, что не забудется, это ощущение той лёгкости и беззаботного единства и то весёлое, то грустное настроение, которое несли с собой песни.

Помню, как всегда было жаль безнадёжно влюбленного героя одной красивой песни Ободзинского:

По ночам в тиши я пишу стихи.

Пусть твердят, что пишет каждый в девятнадцать лет. В каждой строчке только точки после буквы «л». Ты поймёшь, конечно, всё, что я сказать хотел, Сказать хотел, но не сумел.

Но тает снег весной всегда.

Быть может, мне ты скажешь «да».

Мама всегда пела песни, когда делала что-то по дому, может, поэтому для нас это было привычным – просто так петь песни вместе с ней в эти тёплые светлые часы при тусклом свете керосиновой лампы. Баба тоже пела, если затягивали какую-нибудь русскую народную, типа «Ой, цветёт калина».

Сразу же вспомнилась мне «сельхозка», когда возили нас на автобусе на табачные поля, и вся бригада пела ту же самую «Калину». А ещё на втором курсе перед немецким Рождеством наша учительница Саламат Низамовна разучивала с нами немецкие рождественские песни. Эти её уроки тоже попадают в категорию «незабываемые». Наверное, пение объединяет, если поют от души. А если петь в необычной обстановке, то это незабываемо вдвойне.

Окна, рамы и искусственные цветы

Жили в нашем маленьком посёлке самые разные семьи и самые разные люди. Дома были только у всех одинаковые. С пристройками для скота, сеновалами, углярками и деревянными туалетами на задворках.

Дома были с большими окнами, стеклянные квадратики которых держала восьмиглазая рама. С уличной стороны обрамлялось окно широкими наличниками – рамами, окрашенными в тёмно-синий или голубой цвет.

Стёкла держались на реечках с помощью маленьких тонких гвоздиков, и склеены были они ещё специальной «замазкой». Каждые пару лет рамы перекрашивали. Краску покупали заранее, на запас, потому что все необходимые материалы и растворители завозили в магазины не так уж часто.

Перед окрашиванием окон старую потрескавшуюся замазку убирали и наносили новую. Замазка была по цвету похожа на халву – такая же маслянистая серая масса с острым химическим запахом. Её нужно было раскатать в тонкую змейку и аккуратно приложить к щели между стеклом и рамой.

Рамы были двойные, полоска между ними была шириной в целую книжку… Пространство между рамами тоже было особым: там лежала пушистая вата, и в этом замкнутом пространстве, будто на снежной борозде, покоились ёлочные шары или искусственные цветы. В каждом доме, наверное, были пластмассовые букеты. Уже не помню – какие точно были у нас. У бабы Эрны были, кажется, искусственные гладиолусы. Их мыли в тазике с водой, смешанной со стиральным порошком. И они никогда не меняли свой цвет. Стояли в вазе на столе…

Мне нравились эти заботливо украшенные витрины. Только со временем белая вата в окнах покрывалась пылью, и надо было снова снимать рамы, отмывать их и менять декорацию.

Солидол

Услышанные в детстве незнакомые слова вызывали во мне всегда удивление и, наверное, поэтому так ярко запомнились. Например, вот слово – «солидол». Какое интересное звучание, как будто название далёкой планеты в соседней галактике: «Мы сегодня летали на Солидол», – сказал капитан межпланетного корабля, вернувшись на базу.

А на самом деле так называлось пахнущее бензином машинное масло, которое использовали механизаторы в мастерской. По консистенции оно напоминало застывший топлёный жир светло-коричневого цвета.

А вот другое слово – «мазут». Это тоже машинное масло, но чёрное и жидкое.

Мазут и солидол – продукты от переработки нефти. Ещё одна родственница нефти – солярка. Так у нас называли дизельное топливо. Соляркой заправляли трактора и керосиновые лампы. Хотя керосин тоже происходит из нефти, от солярки он отличается своим составом. Солярку хранили в больших металлических зелёных канистрах и использовали в домашнем хозяйстве.

Оказывается, название «солярка» происходит от немецкого слова «Solaröl», в переводе обозначает «солнечное масло». Так назвали её, потому что при переработке нефти, ещё в 1857 году, получилась жидкость жёлтого цвета.

Снег

Снег уходил медленно, нехотя. В начале мая грелись ещё на солнце тонкие льдинки, спрятавшись под шапками чёрного навоза. Раньше это были большие снежные сугробы-загрёбы, которые делал папа своим бульдозером, расчищая занесенный по крышу дома задний двор.

Это было чудо: в самой середине мая, когда уже отзвенели радостью апрельские ручьи и холмы, сияя в изумрудном одеянии, воспевали хвалу солнцу, лежали на проталинах чёрные ледяные глыбы, пряча под тёмным войлоком навоза белые останки великанов-сугробов. Как будто зима хотела передать такой привет приближающемуся лету: вот, смотри, я ещё тут!

Но ничего уже не могло обратить природу вспять. Всё меньше и меньше становились эти глыбы, пока не оставалась от них лишь маленькая лужица, а потом высыхала и земля.

Так исчезали последние следы зимы. И за домом-столовой, где не было сараев и не ходили люди, расцветали одуванчики. Жёлтые, душистые, пушистые – добрые цветы. Мы плели из них венки в три ряда. Получались густые, пышные короны, и, надев их, преображались девочки мгновенно