Воспоминания (1865–1904) - Владимир Джунковский

От Михалкова я заехал к некоторым друзьям проститься, а также и к попечительнице общины Е. П. Ивановой, впоследствии Ивановой-Луцевиной, жене генерала, состоявшего при великом князе как командующем войсками. Мне надо было получить от нее некоторые указания относительно отряда.

Затем я успел еще заехать к брату проститься с моей belle soeur. Приехал к обеду во дворец с большим опозданием, кончали обедать. Мне было очень неловко, я извинился перед их высочествами. Они отнеслись к моему опозданию более чем любезно, велели с сызнова подать мне весь обед и просидели за столом, пока я не окончил обеда, все время уговаривая меня не торопиться. Когда встали из-за стола, мне подали официальную бумагу о том, что помимо содержания мне ассигнуется 1000 рублей на подъем, которые я и получил на другой день. Кроме того, великая княгиня отпустила в мое распоряжение от себя лично 500 рублей на нужды отряда, чтобы я мог помогать чинам отряда в экстренных случаях, по своему усмотрению.

Вернувшись к себе в 12 часов ночи, я застал своего брата, потом пришел Гадон, и мы просидели до 2-ч часов, они помогали мне укладываться. Когда они ушли, я принялся за разные деловые письма и бумаги. Пришлось написать много писем, затем привести в порядок личные дела и счета, убрать все то, что я не брал с собой. Провозился я, таким образом, всю ночь до утра, когда поехал в баню. Вернувшись домой, напился кофе, и, когда пришел мой брат, мы с ним поехали в церковь мученика Трифона.

По возвращении домой у меня на квартире был отслужен напутственный молебен, после чего я пошел к их высочествам, сначала к великой княгине, а потом к великому князю, получил от них по образцу, а великий князь мне подарил 2 дюжины чудных шелковых рубашек, которые он себе сделал, отправляясь на войну в 1877 году и которые он всего раз или два надевал, совсем новые. Эти рубашки мне сослужили большую пользу, я их донашивал еще в последнюю всемирную войну, и сейчас, когда я пишу эти строки, у меня еще сохранилась одна из них, я храню ее как дорогую память.

Они меня расстроили до слез, прощаясь со мной. Так, как они простились со мной, можно было проститься только с самым близким родным. Великий князь особенно сердечно сказал мне несколько напутственных слов, три раза меня обнял и благословил, я заметил слезы на его глазах. Меня это прощание с ними так взволновало, что я всю дорогу до вокзала, когда ехал с Гадоном и своим братом в коляске, не мог произнести ни слова. Когда мы приехали на вокзал, то в парадных комнатах меня встретили все гражданские чины генерал-губернатора во главе с В. К. Истоминым, который от лица всех чинов благословил меня иконой Иверской Божьей матери. Это было для меня столь неожиданно, что я растерялся совсем и не знал, как выразить все, что я почувствовал в эту минуту.

Тут же мне подали письмо моего товарища по полку Гольтгоера, который посылал мне образок моего родного полка с пожеланиями счастливого пути. Простившись с всеми приехавшими меня проводить, взволнованный, растроганный, я сел в вагон. Поезд тронулся, мне стало как-то жутко, одну минуту у меня мелькнула мысль – увижу ли я их всех опять. Но это было мгновение, я скоро ободрился и стал обдумывать план моих будущих действий в качестве уполномоченного, пока усталость не взяла свое, и я улегся и уснул. Почти всю дорогу до Киева я спал, т. к. последние две ночи в Москве я почти не ложился и был страшно уставши. В Киеве поезд стоял три часа, и я воспользовался ими, чтобы поехать в город. Прямо с вокзала я поехал в храм Св. Владимира – я ни одного храма не знаю, где бы меня охватывало такое возвышенное настроение, как этот собор.

Все эти чудные изображения Васнецова и Нестерова как-то приподнимаются, кажется, как будто это все живые лица, и так много они дарят сердцу. Делаешься как-то лучше, глядя на них. Из собора я поехал к памятнику императора Николая I,[421] который я еще не видел, и затем по магазинам – надо было купить разные хозяйственные вещи. Обедал в Гранд-отеле и к 7 часам был на вокзале. Как был хорош Киев в то время! Все было зелено, свежо, сирень в полном цвету и каштаны тоже. Только дубы были еще без листьев – даже в Одессе не было еще листьев на дубах, что казалось странным среди всех других зеленых деревьев.

По мере удаления на юг я наблюдал за переменой растительности. До Курска не было никакой перемены, а после Курска я увидел яблони в цвету. Подъезжая к Одессе, я был поражен длинным рядом хлебных амбаров, которые тянулись на несколько верст. На станции от лица отряда меня встретил студент Сабо, с которым я и поехал на пристань, где уже меня ожидал весь отряд в полном сборе. На пристани была такая масса народа, что я едва мог протолкаться, чтобы дойти до своего отряда. До отъезда парохода оставалось 1/2 часа, так что я успел еще послать депешу великому князю и сделать последние нужные распоряжения. Много возиться мне не пришлось, так как все было сделано главным врачом. Билеты были взяты, груз нагружен.

Отряд, во главе с главным врачом и старшей сестрой, встретил меня корректно, но среди этой корректности я почувствовал какую-то неприязнь. Впрочем, я и не ожидал другого, главный врач, который, с моим приездом лишался самостоятельного распоряжения отрядом, не мог, конечно, быть довольным, а старшая сестра, благоговевшая перед ним, была обижена за него.

Поздоровавшись со всеми, я пошел на пароход Русского пароходства и торговли «Королева Ольга», где меня встретил директор общества и капитан парохода. Скоро был подан сигнал к отходу парохода и мы, при громких кликах «ура» собравшейся на моле публики, отвалили от пристани. На пароходе отряд был отлично устроен, врачи и сестры поместились в каютах первого класса, мне отвели директорскую каюту со всеми удобствами на палубе.

От главного врача и старшей сестры я узнал, что в Одессе отряду была устроена торжественная встреча. Городской голова Маразли предоставил врачам прекрасные помещения в гостинице за счет города, сестер любезно приютила касперовская община[422] сестер милосердия. Всему отряду от города были предоставлены экипажи на весь день. Маразли – грек – положительно знал, чем угодить, он был уверен, что отряд едет в Грецию. В турецком консульстве были также любезны, но сдержанны, т. к. не думали, что мы едем подавать помощь их раненым. Кроме нас на пароходе были греки – добровольцы, а турки, вернее, татары, везли в Константинополь 300 лошадей для турецкой кавалерии. Кроме того, везли волов на остров Крит для русских войск, находившихся на этом острове в то время.

В каютах I класса, кроме чинов нашего отряда, ехала еще четверка пассажиров – жена английского посла в Афинах О. Н. Роджерсон с сыном, Философов из русского посольства в Афинах и два каких-то англичанина, из русских же ехал еще князь Трубецкой, младший брат московского губернского предводителя дворянства, получивший назначение в наше посольстве в Константинополе. О. Н. Роджерсон была родной сестрой княжны Лобановой, фрейлины великой княгини Елизаветы Федоровны, и я с ней был уже ранее знаком, так что очень обрадовался, увидев ее.