Наследники Шамаша. Рассвет над пеплом - Alexandra Catherine

Изабелла, давно желавшая услышать, как поёт Саргон, застыла, и губы её приоткрылись в изумлении, щеки покрылись румянцем, и вся она обомлела. Сакрум, ещё никогда не слышавший, как поёт без утайки Атанаис, оцепенел. Далия попыталась сказать ему что-то, но тот не услышал. Он глядел на целительницу так, будто впервые в жизни её увидел.

Марк видел Ишмерай, которая сидела у озера в Эридане и заплетала свои чудесные волосы в косу. Он видел её солнечную улыбку и пристальные изумрудные глаза, искрящиеся смехом и мечтательностью. Он слышал её заливистый дерзкий смех, голос, сладко поющий ему, нежно зовущий его, ласково произносивший его имя. Он видел, как обнимал её в доме Бейнардия Фронкса в Кибельмиде после её побега, как льнула она к нему, как покорно подставляла свои губы для поцелуя, как горячо он целовал её и как горячо она отвечала. Он видел, какое у неё было лицо, когда она слушала его признание и предложение стать его женой, как прекрасна и радостна она тогда была. Он помнил всё. И чем ярче он помнил, тем больнее ему становилось. Но боль эта несла его вперёд. Она давала ему сил и указывала дорогу. Он должен был добраться до Архея. И он доберётся.

Марк обвёл шамширцев взглядом и увидел Рабинару. Она, высокая и сильная, глядела на него во все глаза, приоткрыв рот. Сегодня она распустила свои длинные волнистые светлые волосы по плечам для праздника, и теперь казалась воинственной героиней из древних легенд. В светлых глазах её сверкали слезы, а лицо приняло до того трогательное выражение, что Марк улыбнулся, вспомнив, до чего красива Ишмерай, когда что-то трогает её. Увидев его улыбку, Рабинара вздрогнула, решила, что он улыбается ей, и неуклюже улыбнулась ему в ответ.

«Ты должна помнить: я всегда буду здесь, пока ты держишь меня, пока ты помнишь меня, пока ты любишь меня. Знай: даже когда мечты твои уйдут, когда они рассыплются, обратившись прахом, и разлетятся по ветру в небытие, даже когда счёт времени закончится, когда все эпохи испарятся, и все, кто жил, станут землёю и беззвучным эхом, я буду с тобой. Просто помни обо мне. Я — твоя звезда, последняя на светлеющем небе, которая продолжает сиять ярче всех навстречу поднимающемуся солнцу. Пока ты помнишь меня. Я — голос твоего храброго сердца, голос, поднимающий ветра, ты услышишь меня через земли, небеса, годы, через смерть и вечность. Я — весь твой мир. И каждый раз, когда тебе будет одиноко, просто вспомни обо мне. Ты должна знать: я никогда не умру, пока ты держишь меня, пока ты любишь меня, пока ты помнишь меня…»

Марк любовно выводил каждую ноту, доводя нежность свою до умопомрачения, веря в бессмертие любви своей, в бессмертие своей памяти. А Атанаис доводила публику едва ли не до блаженства.

«Я не умру, пока не проживу рядом с тобой всю свою жизнь… Я люблю тебя, Ишмерай Алистер Праций…»

Он пел разрывающимся от тоски и любви сердцем. И почти каждый шамширец, каким бы бесчувственным он не был, прочувствовал его боль. Атанаис прочувствовала её полностью.

Когда Марк замолчал и отложил гитару, комната наполнилась рукоплесканиями и одобрительными криками:

— Спойте ещё!

— Саргон, ты теперь будешь петь всегда!

Очнувшись от своей сказки, Марк почувствовал, что сердце его наполняется бессильным гневом, оттого что он здесь, в какой-то Баркиде, в какой-то Гесперре, а не с Ишмерай в Архее.

Не обращая внимания на крики товарищей, Марк отложил гитару, поклонился, тихо пожелал всем спокойной ночи и поднялся в свою маленькую комнату. Там, не раздеваясь, не зажигая свечи, он сел на кровать, поставил локти на колени и с силой сжал голову, вцепившись в волосы.

Празднество прошло, шамширцы улеглись спать, гости разошлись, в доме воцарилась тишина. Марк не мог заснуть. Он так и сидел на кровати, не раздеваясь, не разуваясь, отсутствующе глядя в раскрытое окно на ясное ночное небо, слушая звуки тихой ночной улицы и голос своего сердца.

Вдруг в дверь постучали, и он ответил:

— Войдите.

Он полагал, это Басил, Баал или лекарь Аамон, зашедшие спросить, как он, но Марк кругом ошибся. Это была Рабинара. Волосы её все ещё были распущены, но она не изменила себе — на ней все ещё были штаны, сапоги с высоким голенищем и лёгкая светлая блузка.

Она без приглашения прошла вглубь его комнаты и села на стул, внимательно поглядев на него. Со своими распущенными волосами, обычно собранными в тугую косу, она выглядела странно, и Марк не мог понять, идёт ли ей этот образ.

— Ты вылил на нас всю свою замечательную песню и сразу загадочно исчез. Мы не знали и даже не догадывались, что ты можешь так петь.

В голосе Рабинары не было привычного холода или злой насмешки. Она говорила спокойно, как говорила в самые мирные минуты их бесед. Быть может, она даже улыбалась, Марк не мог понять — в комнате было слишком темно.

— Я всего лишь спел, — пожал плечами он. — Вы тоже часто поёте. И часто хорошо.

— Но не так, как ты. Ты заставил Басила всплакнуть.

— Басил просто надрался.

— У Одола отвисла челюсть, хотя он вовсе не понимает музыки.

— Теперь Сакрум сделает меня своим музыкантом? Или, быть может, ещё и шутом, чтобы я скакал по его шамширскому дворцу и бренчал на лютне?..

— Я хотела сказать всего лишь, что нам всем очень понравилось, — буркнула та. — Я никогда не слышала подобного голоса. Я видела твою боль. Осторожно, Сакруму может не понравиться твоё настроение.

— Сакруму не нравится любое моё настроение.

Рабинара вздохнула и тихо произнесла:

— Я знаю, что ты хочешь вернуться в Архея. И чужачка тоже. Но ты плохо играешь свою роль. Играй убедительнее и, быть может, Сакрум отпустит тебя. На свободу. Чужачка играет хорошо.

Марк усмехнулся и воскликнул, зная, что должен быть с ней осторожен:

— Ты прекрасно знаешь, что он никого и никогда не отпускает на свободу. Похоже, я буду служить ему вечно.

— Служить правителю лучше, чем принцу.

— Мой принц не заставлял меня