Наследники Шамаша. Рассвет над пеплом - Alexandra Catherine

Он приезжал к Вайнхольдам каждый день, подолгу сидел в гостиной, затем приглашал Альжбету прогуляться по саду и долго вёл с нею бессмысленные беседы.

— Господин Бернхард… — однажды спросила она вовремя одной из таких прогулок. — Прошу вас, скажите, что мучает вас, что тревожит. Быть может, я смогу помочь вам? Я не могу более видеть вашу печаль и тревогу.

Адлар Бернхард ещё какое-то время продолжал задумчиво идти, затем резко остановился, будто напоролся на стену, повернулся к ней, поглядел ей в глаза и выдохнул:

— Альжбета… Всё то время, что провёл я в Кедаре, я думал о вас. Бился с врагами, думая о вас, засыпал с мыслями о вашей улыбке и просыпался, будто слыша, как вы ласково шепчете мне: «Просыпайся, Адлар!» Эти три месяца были для меня самой страшной пыткой. Я потерял покой, растерял все своё благоразумие, я предал своё обещание более никогда не любить… Я люблю вас, Альжбета. Глубоко, мучительно, отчаянно. Я полюбил вас с той самой минуты, когда вы поглядели на меня своими испуганными несчастными глазами. Я долго боролся со своим чувством, полагая, что вы никогда не сможете полюбить меня — я уже не так молод и не обладаю теми привлекательными качествами, как более счастливые молодые люди, но когда вы встретили меня после войны, у меня появилась надежда…

Альжбета стояла, будто вкопанная, глядя на этого всегда серьёзного хмурого печального мужчину с величайшим изумлением и ужасом, гадая, когда, в какой момент она допустила ошибку и нехотя внушила ему, что сможет полюбить его, как женщина любит мужчину, как она любила Марка…

— Не спешите отталкивать меня, Альжбета, — тихо проговорил он. — Я знаю, что вы безмерно любили своего жениха и до сих пор, должно быть, тоскуете по нему. У меня в жизни тоже была печальная история. Но то была другая жизнь, жизнь до встречи с вами. Я не тороплю вас с ответом. Я готов ждать столько, сколько потребуется. Ждать и надеяться, что когда-нибудь вы сможете полюбить меня и стать моей женой.

Адлар Бернхард склонился, поцеловал её руку, развернулся, подошёл к карете, обернулся, поглядел на неё со страстью и печалью, сел в карету и уехал.

Ишмерай, оглушённая, поражённая, села на скамью, пытаясь осознать, что этот человек, которого она всегда считала другом, покровителем, защитником, чуть ли не вторым отцом, заявил, что любит её, и любовь его далека от той любви, которой отец любит свою дочь. Девушке подумалось, что сегодня она потеряла своего друга и осталась одна.

Ишмерай спрятала лицо в ладонях и тяжело застонала. Если бы Александр был с ней, он бы помог ей разобраться.

Как ей объяснить этому мужчине, что она более никогда не сможет полюбить другого, что всю жизнь она будет любить только того, кого давно потеряла, но которого никогда не забудет? Как ей объяснить это ему и не отвернуть от себя?

«Жена Адлара Бернхарда… — думала она с ужасом. — Хозяйка его чудесного дома, спутница его жизни… хозяйка его постели… Мадам Бернхард. Мирра Альжбета Бернхард…»

Все чувства её восстали против этого.

Вернувшись в дом хмурой и расстроенной, Ишмерай медленно поднялась в свою комнату, заперла дверь на ключ, вытащила из тайной дыры в стене письма Александра, прижала их все к лицу и тихо произнесла:

— Вернись ко мне!

В середине августа Ишмерай поняла, что Александр остался в Кедаре и продолжил воевать. Она никак не могла объяснить, почему он ей не пишет, но из несдержанных расспросов Марты Вайнхольд и ответов Адлара Бернхарда, продолжавшего приходить к ним и любоваться Альжбетой Камош, девушка поняла: возвращения Элиаса Садегана никто в ближайшее время не ожидал.

Вильхельмина Райнблумэ блистала на вечерах, любезничала с кем хотела. Ишмерай же продолжала заниматься с Мэйдой и тосковать по Александру даже во сне, ни на минуту не забываясь от своей тоски.

В свободное от занятий с Мэйдой время Альжбета проводила с Лейлин и её приятельницей Ферреей в её лавке. Феррея шила туалеты на заказ, а Альжбета отрисовывала фасоны. Они познакомились ещё в мае. Сначала портниха кривилась от вида платьев, которые чужестранка настоятельно рекомендовала ей сшить.

— У меня никто такое не купит! — восклицала та, молодая сероглазая светловолосая женщина. — Они какие-то не такие. Как будто не отсюда!

— Сшей и увидишь! Сшей по моим меркам. И я буду щеголять перед твоими заказчицами. Вот и посмотрим, заинтересуются они или нет!

И Феррея принялась за дело. А когда сшила чудесное летнее платье, лёгкое, светлых тонов, с непышной юбкой, но пышными лёгкими рукавами, открывающими плечи, Альжбета примерила его, и Феррея с Лейлин ахнули. Девушка покрутилась, и как раз в это мгновение в лавку вошла одна из постоянных заказчиц. Которая тоже непременно захотела такое же платье. Его же захотела и подруга заказчицы. И подруга той подруги. И к Феррее потекли заказы. Да такой полноводной рекой, что пришлось взять помощницу. Портниха подарила Альжбете три платья, сшитые по её фасону. Одно молочного цвета с маленькими золотистыми цветочками. Другое — жёлтое и воздушное. Третье — нежно-зелёное под цвет глаз учительницы.

— Если так всё продолжится, я смогу расшириться и выкупить помещение побольше! — хохотала Феррея, празднуя невероятно выгодный июль с бокалом вина в руке. — Так пальцы болят, что иголку удержать тяжело!

— Это ещё что! — смеялась Альжбета, довольная, что её идеи были полезны. — Надо менять фасоны осенних платьев. Да и к Рождеству мы с тобой сделаем такую красоту, что к тебе потекут заказчицы из соседних городов!

— Не пора ли тебе платить Альжбете за её помощь? — улыбалась Лейлин, тоже щеголяя в красивом платье Ферреи.

— Феррея дарит мне свои платья, — улыбнулась учительница. — Этого достаточно.

— Да Бернхард сохнет по тебе с каждым днём всё больше! — хохотала подруга. — Думаю, к Рождеству он не выдержит и сделает тебя своей женой или любовницей.

Альжбета пропустила слова подруги мимо ушей. Пуст развлекаются.

Лето ещё не прощалось с Аннабом, и в один из жарких дней Альжбета в очередной раз направилась в лес, спасаясь от печали и ожиданий Бернхарда, спасаясь от своего отчаяния, прихватив с собой корзинку, собирая цветы, грустно напевая