Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

об их распространенности в Китае и Японии), не могут объяснить исключительные прикладные инновации северо-западной Европы, начиная с конца XVIII века. Охрана собственности была очень старой историей в Англии 1689 года, как и в Китае или Османской империи того же времени. Посягательства Стюартов были незначительными, хотя и вызывали раздражение у зажиточных лондонцев, придерживавшихся нонконформистских взглядов. Просто благоразумные стимулы к инновациям были столь же велики в XIII веке, как и в XVIII. Имущественные права, то есть права собственности, были достаточно полными в обе эпохи. Деньги нужно было делать. Как заявил в 1978 г. Алан Макфарлейн, "Англия в 1250 г. была такой же "капиталистической", как и в 1550 или 1750 гг."

 

Один из способов обойти разрыв Норта и слабые экономические "стимулы" в его аргументации, а также странное утверждение, что Революция после 1689 года - это то же самое, что и введение гарантированных прав собственности, - значит сделать акцент на современном государстве как источнике роста. В этом случае Норт присоединился бы к политологу Лиа Гринфельду, возведя национализм в ранг причины современного экономического роста. Достоинством гипотезы Гринфельда является то, что она не зависит полностью от денежных стимулов. Люди могут иносказательно отстаивать честь Британии. Некоторые, вероятно, так и поступили. Rule Britannia.

Но совсем другое дело - утверждать, как это делает Норт, что "государство было главным действующим лицом во всем этом процессе". К счастью, это не так. В течение некоторого времени после 1930-х годов экономисты и историки экономики высоко оценивали государственное регулирование роста, и оно всегда пользовалось понятной популярностью среди государственных деятелей. Например, в 1975 году выдающийся историк экономики Марчелло де Чекко писал, восхваляя "национальную экономику" Фридриха Листа (1789-1846 гг.), которая искала для Германии место под солнцем вне тени доминировавшей тогда Великобритании: "Добавив динамизм и историю к классическому [т.е. рикардовскому] анализу, Лист получил стратегию быстрого экономического роста, идеально подходящую для социально-экономических условий стран, желающих пройти процесс модернизации".9 Так думали многие экономисты в 1975 г. или многие государственные деятели в 1841 г. ("Национальная система политической экономии"). Но тем временем листианская политика, такая как защита "младенческих отраслей" (в 2009 г., например, таких плачущих младенцев, как корпорация General Motors) и "импортозамещение" (в Латинской Америке под влиянием листианского анализа Рауля Пребиша [1959]), привела к плачевным результатам. Де Кекко продолжает: "Мы ясно видим... [осознание Листом] невозможности основать модернизацию на буржуазной революции, т.е. на английской модели, и необходимость найти иной "национальный путь", основанный на коллективном действии". Я же утверждаю, что без чего-то вроде буржуазной переоценки хотя бы на уровне риторики никакой прочной модернизации быть не может. Можно "коллективным действием" привести российский народ на гигантские автозаводы, но не заставить его думать. Чилийцы и индийцы сейчас эмбуржуазируют. Это и есть тот самый билет.

Это модель технологической причинно-следственной связи, когда технология вызвана приходом буржуазного достоинства и свободы. Многие сторонники промышленной политики и другого экономического планирования, осуществляемого экспертами, с этим не согласятся. Но обычно такое вмешательство государства уменьшает то, что может быть достигнуто буржуазным достоинством и свободой. Конечно, по логике вещей это не обязательно. Ограниченность вмешательства - это вопрос факта, а не чистой теории. В некоторых мыслимых мирах листианская или даже маоистская экономическая политика была бы успешной.

 

Можно доказать, как утверждали А.К. Пигу и вслед за ним Пол Самуэльсон, что государственное вмешательство для устранения внешних эффектов улучшит показатели экономики, если это вмешательство будет осуществляться идеальными и незаинтересованными социальными инженерами, возможно, шведами.10 Но в реальном мире вмешательство реальных государств - американских, польских, южноазиатских - обычно не улучшало показатели. Управление экономикой под диктатом политического давления или силой антибуржуазной идеологии обычно не приводило к решениям, наилучшим для экономического роста и доходов бедных слоев населения. Так, Советский Союз поддерживал антибуржуазную идеологию, уморив в качестве первого шага голодом около шести миллионов мелкобуржуазных крестьян на Украине, и сохранил бедность большинства советских граждан.

В статье Норта и Вайнгаста 1989 г. восхваляется способность английского, а затем британского государства финансировать войны после 1689 года. Они считают, что это хорошо (только, предположительно, с точки зрения французов и индийцев). Но fiнансирование войн - это не то же самое, более того, это скорее противоположность "надежному заключению контрактов во времени и пространстве", которое Норт и Вайнгаст ана-логично приписывают Финансовой революции. Спросите британских инвесторов, испытывающих неудобства из-за непредвиденного начала и прекращения длительной борьбы Великобритании с Францией в XVIII веке, с 1689 по 1815 год, чувствовали ли они себя уверенно при заключении контрактов. По оценкам Патрика О'Брайена, доля национального дохода Британии, направляемая на военные нужды, колебалась то вверх, то вниз, от минимума в 2% в пятилетие, начинающееся в 1685 г. (при несчастных, экспроприирующих Стюартах), до поразительного максимума в 17,6% в последние пять лет Американской революции (против 3.6, когда был заключен мир с французами в течение пяти лет, начиная с 1770 г.; показатель Американской революции выше даже 14,1% за последние пять лет Наполеоновских войн).12 Процентные ставки, соответственно, скакали вверх и вниз, как и страховые ставки на морские перевозки, и спрос на военно-морские товары. Некоторые виды безопасности.

Норт и Вайнгаст могли бы утверждать (как и некоторые другие люди, щедро читающие их работы), что создание глубокого рынка капитала путем выпуска государственных облигаций привело к снижению процентной ставки, что свидетельствует о росте доверия инвесторов к институтам рынка капитала. Нет, это маловероятно: это свидетельствует, повторяю, о росте уверенности в том, что британское казначейство выполнит свои обязательства по выплате процентов.

Историк Джонатан Израэль объясняет низкие процентные ставки в Голландии "эффективностью и тщательностью голландского федерального государства... ведь низкие процентные ставки - это не только выражение изобилия денег, но и отсутствие риска при кредитовании". Но низкие процентные ставки в частных коммерческих сделках не обусловлены низкими процентными ставками по государственному долгу. Отсутствие риска" обусловлено надежным обязательством голландского (а затем и британского) правительства погасить свои облигации, выпущенные для целей войны, или, во всяком случае, продолжать обслуживать их вечно. Если бы Европа предоставляла средства совершенно эластично по отношению к процентным ставкам с заданной премией за риск какой-либо одной части европейского рынка, например, частным голландским проектам или Генеральным штатам, то введение меньшего риска при кредитовании Генеральных штатов не оказало бы никакого влияния на процентные ставки по частным проектам. Именно это и означает "идеально эластичное предложение": процентная ставка задана. Правительство будет платить меньше, чем раньше, потому что качество его обещаний улучшилось. Качество частных обещаний не изменилось бы, и поэтому частные заемщики продолжали бы