Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

class="p">Еще раз процитируем дальновидного Маколея, выступившего в 1830 г. против протосоциализма Роберта Соути: Соути предложил бы "устранить бедствия, возникающие в результате накопления богатства в руках нескольких капиталистов, путем накопления его в руках одного крупного капиталиста, у которого нет никаких мыслимых мотивов использовать его лучше, чем у других капиталистов, - всепожирающего государства". Но в Западной Европе в 1200 или 1700 гг. право собственности, защищающее по-локковски от всепожирающего государства, не было чем-то новым. Римское право очень хорошо защищало собственность, спасибо, и римское государство забирало для своих целей не более 5 процентов национального дохода, как у английских Стюартов. Государство Моголов из народной басни, напротив, возведенное на принципе патримонии, который в наши дни выглядел бы разумным для тиранического социалистического государства, утверждается (мы видели, что это утверждение может быть ошибочным), что оно забирало 50 процентов.

Собственность в любом случае - идея не современная и не исключительно буржуазная, хотя горожане наиболее активно работали над расширением значения понятия "собственность". Чувство частной собственности жестко заложено в человеке, и это подтвердит каждый, кто воспитывал двухлетнего ребенка. Маленького Дэниела нужно учить играть в добрые игры и делиться по-социалистически - его инстинкты, как и инстинкты любого двухлетнего ребенка, жестоко селективны, это худшая черта капитализма, который больше заинтересован в своем, чем в своем. Экономист Герберт Гинтис говорит о "равновесии частной собственности", отмечая, что "доинституциональная "естественная" частная собственность наблюдалась у многих видов в форме признания территориального владения". В классической статье 1976 года по эволюционной биологии Джона Мейнарда Смита и Джеффри А. Паркер назвали "буржуазной" эволюционно устойчивую стратегию, если для разрешения споров используется существующая у животных собственность (они следовали распространенному среди тогдашних клерикалов марксоидному представлению о том, что для человека частная собственность - это новая и новаторская стадия его истории). Две собаки признают право собственности, согласно которому тот, кто первым доберется до клочка, владеет им, даже против более крупной собаки, способной его украсть. Крапчатая лесная букашка, Pararge aegeria, вторгшаяся в лес на участок солнечного света на земле, уже являющийся "собственностью" другой крапчатой лесной букашки, в силу эволюции была бы склонна уступить. Гинтис уточняет аргумент Смита-Паркера и приводит другие доказательства того, что животные и двухлетние люди действительно имеют стимулы к "буржуазному" поведению и неоднократно было замечено, что когда собственность приобретает значение, т.е. когда бобер, или акр земли, или право на забор воды из реки Колорадо становятся настолько ценными, что их неправильное распределение может привести к значительным социальным потерям, даже общинное или тираническое правительство часто начинает принуждать к соблюдению приватности26. Это происходит, если, конечно, оно не находится под влиянием антибуржуазной риторики, например, личной преданности степного всадника своему вождю или коллективистских, романтических, постхристианских и псевдосемейных мечтаний европейцев XIX в., воплотившихся в авторитаризме фюрера или генсека XX в.

В качестве примера научных ошибок в этой литературе можно привести фабульную "трагедию общин", о которой в 1968 г. писал Гаррет Хардин (в помощь, напомним, довольно распространенному в его время и сохраняющемуся сейчас среди радикальных экологов авторитарному утверждению, что свобода иметь семью нетерпима и что демографическая политика должна быть, по его словам, "взаимным принуждением, взаимно согласованным").Правда, как утверждал Хардин, если в европейских деревнях допустить чрезмерное обростание общих пастбищ, то это приведет к потере эффективности, поскольку овцы и скот будут вырывать траву и поедать ранние побеги, обновляющие ее. Но Хардин не знал, что жители европейских деревень, о которых идет речь, как это ни удивительно, понимали это не хуже, чем современные ученые, а может быть, даже лучше, и для предотвращения потерь ввели ограничения ("подстригание"). Убытки от отсутствия ограничений на пользование общиной были бы гигантскими при небольшом количестве пастухов, если бы, как предполагает Хардин, каждый пастух действовал так, как действует "олигополист Курно", т.е. если бы он ошибочно игнорировал реакцию других, когда ставил на общину лишнюю корову28. Как заключает историк Филип Хоффман, "мораль здесь может заключаться в том, что групповые права сельскохозяйственной собственности, которые мы видим в малых обществах, могут быть почти оптимальными большую часть времени" из-за "повторяющихся взаимодействий". Как говорит великий медиевист Амброз Рафтис, в противовес устаревшему представлению о трехпольной "системе", "нынешнее признание" среди историков сельского хозяйства состоит в том, что "принятие решений на местах" "необходимо для эффективной производительности".

Хардин признает, что "в приблизительном смысле логика общин была понята уже давно, возможно, с момента открытия агрокультуры или изобретения частной собственности на недвижимость". Возможно. И, возможно, она была понятна даже охотникам-собирателям, раздраженная чрезмерная добыча оленей конкурирующим племенем. Единственный эмпирический аргумент Хардина в пользу актуальности предполагаемого им режима несобственности даже тогда, когда это имеет значение, заключается в том, что "и сейчас, в столь поздний период, скотоводы, арендующие государственные земли на западных хребтах, демонстрируют не более чем двойственное понимание, постоянно оказывая давление на федеральные власти с целью увеличения поголовья до такой степени, чтобы перевыпас привел к эрозии и доминированию сорняков". Разумеется, так и есть: они обрабатывают государство, а не просто пастбища, и поэтому государственные земли всегда были недопаханными и перепаханными. Но в средневековые времена, о которых говорит Хардин, например, во времена открытого сельского хозяйства, земля была частной или регулировалась, когда это имело значение. Как отмечает Ян Луитен ван Занден, "как правило, новые работы в этой литературе говорят о том, что институты [в средневековой Европе], ранее считавшиеся "консервативными" и "неэффективными", такие как гильдии и [в случае Хардина] коммуны, поместья или издольщина, оказались на удивление эффективными". Безусловно, это верно для средневековых систем field, хотя, как добавляет Занден, ссылаясь на замечания Шейлаг Огилви в отношении позднего С. Р. Эпштейна по поводу гильдий и взглядов Норта на манориальное устройство, "некоторые утверждают, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и ... игнорирует "темную сторону" таких институтов, как гильдии". Вполне возможно.

В любом случае, как неоднократно доказывала нобелевский политолог Элинор Остром, люди тоже сотрудничают: они не всегда отступают от общего блага, как предполагал Хардин. Один из главных выводов экспериментальной экономики в последующие десятилетия после Хардина состоит в том, что люди сотрудничают гораздо больше, чем предполагала модель "только благоразумие", которую использовал Хардин. Любой, кто потрудится изучить местные правила или судебные дела на не очень диком Западе или в английских деревнях XIV века, обнаружит, что скупость вынужденная, а сотрудничество обычное дело.34 Хардин, хотя и был впечатляющим ученым в некоторых других отношениях, похоже, не изучал эти факты.

Аналогичным образом, если вы изучите записи национальных и местных нормативных актов и судебных дел в Англии