Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

интересные исторические утверждения, будь то истинные, ложные или просто запоминающиеся, не имеют отношения к объяснению перемен в Западной Европе 1600-1800 гг. или 1300-1900 гг. или отсутствия перемен в местах, сравнимых с Западной Европой, таких как Южная Европа, или Китай, или Япония, или Отто-манская империя. Печальные примеры России и Моголов учат нас тому, что частная собственность необходима для процветания человека за пределами патриаршего шатра. Они с пользой предостерегают от социализма, который уподобляет всю нацию идеализированной патриархальной семье (а на практике - зачастую жестокой), например, папе Джо Сталину, курящему трубку отцу нации. Но в таких странах, как Голландия, Британия и Франция в 1600 г., частная собственность людей была прочной, надежной и продаваемой, и ни отец, ни мать нации не могли отнять ее без надлежащей правовой процедуры.

Сам Пайпс отмечает, что при всех разговорах о божественном праве королей в Западной Европе в XVII веке (они распространились даже на Швейцарскую конфедерацию в виде утверждения божественного права патрициата на власть над простыми "поселенцами") ни один монарх к западу от России не считал, что он буквально владеет своими подданными. Напротив, главная тема Пайпса заключается в том, что в Англии существование частной собственности, хотя и гарантированной государством, является оплотом свободы. Он, безусловно, прав, в чем можно убедиться на примере исключений в России и некоторых других странах Европы, но хотелось бы знать, как относились рабы к неприкосновенности собственности своих хозяев. В средние века в разных странах Европы сложилась доктрина "королевских евреев". В 1091 г. жена князя соседней Моравии обратилась к пражскому герцогу с просьбой прекратить нападения на соседей в поисках золота, поскольку у него есть свои еврейские и другие купцы, чье золото принадлежит ему. Она предусмотрительно сообщила ему их адреса в деревне, расположенной неподалеку от его замка.15 Но эта доктрина явно была исключением и подтверждала правило, согласно которому большинство подданных сеньора не могут им пользоваться. В 1516 г. один из персонажей "Утопии" Томаса Мора жаловался, что плохие советники говорят королю, "что вся собственность принадлежит ему, не считая самих подданных, и что ни у кого нет другой собственности, кроме той, которую король по своей доброте думает ему оставить; ...что ...ему выгодно, чтобы его люди не имели ни богатства, ни свободы, поскольку ...нужда и бедность притупляют их, делают их терпеливыми, сбивают их и ломают эту высоту духа". Но, продолжает он, "я должен встать и утверждать, что такие советы и неподобающи царю, и вредны для него, и что не только его честь, но и его безопасность больше зависят от богатства его народа, чем от его собственного; ... Я должен показать, что они выбирают короля ради себя самих". Он мог бы добавить, что английские короли в любом случае подчиняются закону, и что дурной совет, таким образом, является неуместным желанием получить наследство, которое не входит в английские карты.

В 1649 г. король Карл, защищаясь от Парламента на суде за свою жизнь, совершенно искренне заявил: "Что хотите, то и делайте [о, парламентарии], но я больше стою за их [т.е. народа] свободы. Если власть без закона может изменить основные законы королевства [например, казнить помазанного короля], то я не знаю, какой подданный в Англии может быть уверен в своей жизни или в том, что он называет своим". В час казни он вновь заявил, что английский закон защищает собственность от власти, будь то короля или общинников: "Свобода и вольность состоит в том, чтобы иметь от правительства те законы, по которым их жизнь и их имущество могут быть в наибольшей степени их собственностью". Конечно, в Англии времен Стюартов и даже в "абсолютистской" Франции Ришелье и Людовика частная собственность сама по себе была абсолютной по отношению к королю, хотя время от времени облагалась налогами (некомпетентными).

Поэтому Пайпс вводит в заблуждение, заявляя в одном месте, что, вопреки только что собранным им самим доказательствам (Гомер кивает), утверждает, что "таким образом, в течение семнадцатого века в Западной Европе стало общепризнанным, что существует Закон природы... [и что] одной из граней этого закона является неприкосновенность собственности". Правда, в XVII и особенно в XVIII веке это говорили все больше людей, чему мы рады. Важно, что люди продолжали говорить о том, что "все люди ... обладают некоторыми неотъемлемыми естественными правами... . среди которых... средства приобретения и обладания собственностью". Но сам Пайпс показывает, что эта идея и особенно практика существовали уже много веков назад: в английском праве, в трудах Аквинского и, как он отмечает в параграфе, предшествующем его северянской и поведенческой декларации, в трудах Сенеки Римского. Пайпс только что утверждал, что даже Жан Боден, выдающийся французский теоретик абсолютизма и божественного права королей, заявил в 1576 г., что частная собственность - это закон природы, защищенный от самого великого государя, ссылаясь при этом на Сенеку. Боден не допускает существования крепостного или служилого класса, которым владел бы Тимур, Аурангзеб или Иван Грозный. Француз конца XVI в. не был предметом багажа безземельного кочевника, с любовью вспоминающего о дикой степной жизни.

Как я уже сказал, в некоторых отношениях современная экономика с ее гигантскими административно-управленческими государствами, расходующими половину национального дохода и регулирующими еще более широкие сферы экономической деятельности, создает не больше, а меньше гарантий собственности, чем феодальная экономика с разбросанными центрами власти или чем государство раннего модерна, такое как Англия времен Стюартов, с не слишком впечатляющей способностью к налогообложению. Этот факт - историческая ирония, с которой, несомненно, согласятся и Пайпс, и Норт, и Гарольд Демсец, и Ричард Эпштейн, и я. Американское правительство, вооруженное доктриной отчуждения собственности и правом облагать доходы налогом в размере 35% в совокупности на федеральном уровне и уровне штатов, с административными органами, имеющими широкие полномочия в области трудовых отношений и загрязнения воздуха, не говоря уже о необычных определениях пыток, возможности прослушивать телефонные разговоры и страстном желании ограничить потребление людьми рекреационных наркотиков, кажется в этом отношении более, а не менее похожим на старую Московию, чем, скажем, Франция в 1576 году. Профессор права Ричард Эпштейн пессимистично оценивает будущее административного государства, противопоставляя его свободам, обеспечиваемым общим правом.21 Экономист Милтон Фридман любил цитировать Уилла Роджерса: "Слава Богу, мы не получаем все то правительство, за которое платим". Но это происходит не потому, что мы придерживаемся либертарианской идеологии, а судьи находятся под ее влиянием, и не потому, что государственный аппарат автоматически защищает нас.

Механизм современного правительства, даже в большей степени, чем древнего, может перемалывать мелкие детали.