Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

в первую очередь Пруссия. Вольтер, как говорят, заметил, что у большинства народов есть армия, но в Пруссии у армии есть государство. Тем не менее Темпл был прав, подчеркивая распространение голландского подчинения политики торговле, по крайней мере, в Великобритании, а затем постепенно и в других странах. Как выразился Монтескье в 1748 г., "другие народы заставляли интересы торговли уступать интересам политики; англичане же, напротив, всегда заставляли свои политические интересы уступать интересам торговли "... Ну... не "всегда", но к 1748 г. часто.

Для голландцев 1600 г. такое упорядочивание идей было в порядке вещей. Англичане, а затем и шотландцы, вслед за голландцами, стали известны в мире как необычайно расчетливые, а не как раньше, необычайно беспечные в расчетах и необычайно жестокие в осуществлении своих необдуманных агрессий. Никто в Европе в 1500 г. не считал англичан иначе как высокомерными и воинственными, хотя в то время они были незначительными игроками за пределами своей местной сферы влияния. "Смотрите, как приближается к власти гордый Эдуард", - пели соседние шотландцы, неоднократно переживавшие подобное вмешательство в их дела, - "Цепи и рабство". В 1650 г., когда англичане только что казнили своего короля, пишет историк Пол Лэнгфорд, они "представлялись европейскими дикарями, а их история - насилием, турбулентностью и нестабильностью. . . . Они представляли собой постоянное напоминание о спазматической энергичности народа, все еще близкого к варварству "20.

Фактическое изменение поведения индивидов в сторону буржуазных ценностей примерно к 1700 г. было, пожалуй, незначительным. В ХХ веке весь остальной мир был шокирован аристократической/крестьянской "энергичностью" британских солдат, совершенно не похожей на ту, которую можно было бы ожидать от нации лавочников (это выражение, кстати, придумал Адам Смит, а не Наполеон). Вспомните, как генерал Китченер отправлял бурских и чернокожих женщин и детей в изобретенные им концентрационные лагеря, в которых в 1900-1901 гг. от голода и болезней умерла четверть населения (этот случай наводит на мысль, что не все новые идеи хороши). Вспомните массовое убийство в Амритсаре в Британской Индии в 1919 году или дерзких "черных и танов", подавивших ирландское восстание в 1920 году. Маленький и богатый остров не окрасил четверть мира в красный цвет и не выиграл две мировые войны (с небольшой помощью) только за счет слащавых буржуазных уговоров. Аристократическое высокомерие и свирепость некоторых англичан еще долго позволяли комплектовать армию лидерами, пока в Первую мировую войну она не стала слишком большой и не потребовала массового призыва буржуазии (как это уже давно требовалось континентальным армиям). В качестве примера можно привести Джона Черчилля (1650-1722 гг.), первого герцога Мальборо, простолюдина по происхождению, но с заметным аристократизмом в повадках. Тем не менее, он перенял буржуазные привычки - пунктуальность в ведении счетов и организации работы по объединению армии разрозненных союзников, чтобы снова и снова побеждать французских аристократов.21 Вторые сыновья британских аристократов, такие как Ричард Хоу, уже давно служили даже в технически требовательном и буржуазном флоте. Они стояли на палубах перед врагом, как и положено аристократам, но их соратники были сыновьями юристов или священнослужителей (например, сэр Фрэнсис Уильям Остин, адмирал флота в

1863 г. и брат Джейн Остин; и сэр Чарльз Остин, еще один брат и еще один адмирал). Однако изменение риторики в сторону буржуазного сотрудничества под влиянием евангелического христианства, распространяемого новой дигнифицированной буржуазией, было постоянным и постепенно смягчалось.

 

Я хочу начать дискуссию, иначе говоря, с моими многочисленными друзьями-экономистами и даже специалистами по экономической истории, которые пришли к убеждению, что все воздействия идей на экономику осуществляются главным образом или исключительно, или обязательно, или очевидно через стимулирующе-суммирующие "институты". Они хотят, чтобы это было так, потому что идея института как ограничения легко укладывается в их представление о самуэльсоновской экономике. Стимулы в самуэльсоновском представлении - это всего лишь цены, в буквальном смысле слова, встроенные в бюджетные статьи. Идентичность, порядочность, этика, справедливость, умеренность, профессионализм, идеология, идеи, риторика, любовь, вера, надежда не имеют ничего общего с экономикой, заявляют мои заблуждающиеся друзья.

Напротив, я, как и Алексис де Токвиль в 1853 г., считаю, что "институты", такие как законы, не являются основополагающими: "Я придаю институтам, - писал Токвиль в 1853 г., - лишь второстепенное значение в судьбе людей... . . Политические общества - это не то, чем их делают законы, а то, чем их делают настроения, убеждения, идеи, привычки сердца [знаменитая фраза из "Демократии в Америке"] и дух людей, которые их формируют, заранее готовя их к тому, чтобы они были. . . . Настроения, идеи, нравы... ... только они могут привести к общественному процветанию и свободе".23 Гипотеза Токвиля и Макклоски находит поддержку, например, в огромных таблицах Всемирного исследования ценностей, в которых такие исследователи, как Маттео Мигели, нашли доказательства больших различий в отношении к государственному вмешательству в Западной и бывшей коммунистической Европе.24 Экономические результаты отличаются. Привычки сердца, ума и губ имеют значение для экономики. Экономический историк Филип Хоффман показал, что для сельской Франции 1450-1815 гг. наибольшее значение имели не институты, такие как якобы общинная собственность, с которыми крестьяне имели богатый опыт работы. Важнее всего были рынки и, особенно, политические решения, мотивированные сердцем, умом и губами, без которых они не могли обойтись.

В 1973 г. Норт и Роберт Пол Томас смело высказали гипотезу, которая так очаровала других экономистов: "Разумная экономическая организация - ключ к росту; развитие разумной экономической организации в Западной Европе объясняет подъем Запада". Мы убедились в ошибочности такого утверждения даже в образных и основательных книгах историков экономики Грейфа и Зандена или в ослепительных статьях экономистов Асемоглу, Джонсона и Робинсона: простая эффективность имеет мало общего с массовыми инновациями. Именно массовые инновации, а не "треугольник Харбергера" выигрыша от эффективности, изменили нашу жизнь. Норт и Томас продолжили: "Эф-фективная организация подразумевает создание институциональных механизмов и прав собственности, которые создают стимул для переключения индивидуальных экономических усилий на деятельность, которая приближает частную норму прибыли к общественной норме прибыли". Верно. Именно это и означает понятие "эффективность", хотя предложенное определение не дает шкалы, по которой можно было бы измерить, насколько близка должна быть отдача, чтобы быть важной. Они заключают: "Если общество не развивается, то это происходит потому, что не создаются стимулы для экономической инициативы". И снова не приводится шкала, по которой можно было бы судить о том, насколько близким к "отсутствию стимулов" может быть то или иное социальное положение. И в любом случае вывод верен (в их терминах) только в том случае, если стимулы к эффективности