Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

включающей признание коллег и чистое удовлетворение от возможности делать то, что хочется". "Когда любишь науку, - писал химик Клод Луи Бертолле Джеймсу Уатту, - мало нуждаешься в богатстве, которое рисковало бы счастьем", хотя, как отмечает Джордж Грэнтэм, Бертолле на самом деле хорошо платили как высокопоставленному государственному служащему. Гораций не смог бы сказать это лучше, как и Адам Смит, предполагаемый пророк прогресса, который объявил бедняка, загорающего на обочине дороги, более счастливым, чем принц. Слабые стимулы, которые в полной мере присутствовали в XIII веке, не могут объяснить бешеное развитие инноваций в XVIII и XIX веках.

Сам Аллен признает, что патенты на изобретения, хотя и были доступны в Англии с 1624 г., но, как я уже отмечал, практически не использовались, что было бы странно, если бы речь шла только о получении прибыли. И он давно и убедительно утверждал, как уже отмечалось, что "коллективное изобретение" часто было выходом, поскольку оно "разделяло затраты и объединяло выигрыш". В компьютерном мире это была технология с открытым исходным кодом. Бен Франклин раздавал свои изобретения, такие как громоотвод и печь Франклина. Так же поступал и Майкл Фарадей. Такие примеры свидетельствуют против сведения инноваций к денежным затратам и выгодам. Томас Карлайл, бич классических экономистов, заметил в 1829 г., что людей "никогда не побуждала к глубоким, основательным, всепроникающим усилиям какая-либо исчислимая перспектива прибыли и убытков для любого видимого объекта, но всегда для какого-то невидимого и несбыточного". Не "всегда": мы не должны отказываться от благоразумия вместе с умеренностью. Но часто и вера, и любовь, и надежда, и справедливость, и мужество - тоже.

Экономист, который мыслит как экономист, а не как технарь, знающий только расчеты предельных балансов Макса У., на самом деле не считает точку зрения Карлайла столь ужасно антиэкономичной. Вычислимые перспективы уже были бы открыты. Обычные балансы прибылей и убытков не могли послужить причиной внезапного, уникального и гигантского рывка вперед в 1700-1900 гг. Именно непруденциальная часть человеческой мотивации делает возможными сюрпризы, такие как величайший экономический сюрприз со времен одомашнивания пшеницы и риса, крупного рогатого скота и лошадей. Мокир, ссылаясь на концепцию "везучих дураков" Джона Ная, отмечает, что "большое количество важных изобретателей умерли в безвестности и нищете, что свидетельствует о том, что частная отдача от общественно полезного изобретения была низкой [после изобретения], но усилия все равно прилагались, поскольку изобретатели переоценивали частную отдачу". Чтобы правильно объяснить изобретение, нужно включить в научный подход не только благоразумие. Необходимо также включить надежду и смелость. Так мог бы утверждать экономист, если бы он верил в классическую, неоклассическую или даже самуэльсоновскую экономику после установления равновесия. Граница возделывания не просто немного отодвинулась - она вырвалась вперед. Illa humanitatis fecerunt saltum. Человеческие дела совершили скачок, героическое и нестандартное событие.

Недавние расчеты всегда полезного экономиста Уильяма Нордхауса вновь показали, что в настоящее время изобретатель получает всего 2,2% экономической выгоды от изобретения: "Лишь незначительная часть социальной отдачи от технологических достижений за период 1948-2001 гг. была получена производителями, что указывает на то, что большая часть выгод от технологических изменений переходит к потребителям, а не достается производителям". Лучше бы изобретатель получал такую низкую долю, иначе экономический рост превратился бы в мрачную историю о том, как корпорация Walt Disney становится все богаче и богаче на своих новинках, не принося никакой выгоды тем из нас, кто не владеет акциями Walt Disney. Этот аргумент - еще один способ увидеть, что современный скачок не мог быть результатом простого захвата вычисляемых перспектив рутинной деятельности. Два процента от всего социального выигрыша от создания сепараторного конденсатора, а затем паровой машины высокого давления - это, конечно, огромная величина. Но большинство изобретений, отмечает Мокир, были "микро", т.е. небольшими усовершенствованиями уже существующих изобретений (мальчик в 1713 г. изобрел самодвижущееся устройство для атмосферного двигателя Ньюкомена), а не революциями в способах ведения бизнеса.

Однако верно то, что в течение десятилетий до 1700 г. эффективные правители Британии теоретически и практически становились все более меркантилистскими, а к концу XVIII в. даже немного свободными торговцами (так считают Экелунд и Толлисон). В конце XVII в. они все больше и больше заботились о национальных прибылях и убытках, а не о том, чтобы обеспечить монопольную прибыль этого человека и посещение церкви этой женщиной. Неудивительно, что параллельно с этим выросла мирская философия под названием "политическая экономия", претендующая на то, чтобы поставить именно национальный, или межнациональный, взгляд над борьбой интересов. Мудрый профессор английского языка Майкл Маккин, о котором шла речь выше, сказал об этом так: меркантилистская претензия на "государственный контроль над экономикой становится понятной как один из этапов длительного процесса, в котором власть изменять небесные законы ... и реформировать окружающую среду предоставляется все более автономным и индивидуализированным". Иными словами, и теоретизированный меркантилизм, и затем тео-ризированный laissez-faire отличаются от того, что было раньше, своей сосредоточенностью на новой идее экономики как отдельной вещи. То, что Маккин описывает как переход от "старой системы знания [самосознательно риторической и христианской], которая различает категории, не признавая их делимости", к новой, организованной в "Антириторике" и "Энциклопедии" "в соответствии с разделенными и разграниченными совокупностями знаний", является тем, что Т.С. Элиот давно назвал "диссоциацией чувств" в конце XVII в. Чувство единой жизни было разделено на частную жизнь, государство, общество, экономику.

Мудрый философ Чарльз Тейлор, цитировавшийся ранее, утверждает, что экономика как объект явного внимания появилась в XVII веке. Историк Джойс Эпплби подробно рассказала о том, как к тому времени, когда Хьюм и Смит взялись за перо, "экономическая жизнь была успешно отделена от общества, которое она обслуживала". "В книге Томаса Муна "Сокровища Англии от внешней торговли" (1621 г.), - пишет Эпплби, - впервые экономические факторы были четко отделены от их социальных и политических связей". А экономист Альберт Хиршман отметил семантический дрейф слов "состояние", "коррупция" и особенно "интерес (интересы)" в сторону экономических вопросов.

Сэр Уильям Темпл в 1672 г. отмечал, что до окончания Тридцатилетней войны "их торговлей была война". Но "после Мюнстерского мира, восстановившего спокойствие христианства в 1648 г., не только Све-ден и Дания, но и Франция и Англия более чем когда-либо прежде заняли мысли и советы своих правительств ... вопросами торговли". Эпопея Вильгельма, затем Анны, а потом и Георгов против французов в XVIII веке должна была начаться всерьез после того, как голландский Вильгельм III научил недисциплинированных англичан иметь государственный долг и хранить его в Английском банке. Другие страны в то время еще больше увлекались военным делом,