Дыхание в унисон - Элина Авраамовна Быстрицкая

— Хоть бы кружку пива дали!

А ничего алкогольного нельзя, когда колют вакцину от бешенства. Как только действие вакцины завершилось, Фирочка принесла из магазина бутылку пива «Жигулевское», торжественно поставила на стол к обеду, и доктор, придя на обед домой, недовольно спросил:

— Мы кого-то ждем?

— Нет, это для тебя.

— Для меня? С какой стати?

— Ну, ты же все время просил.

— Я? Просил? Когда? Что ты, в самом деле, выдумываешь? Или путаешь меня с кем-то? Никогда я не мог этого просить. Приснилось тебе, наверное…

Так и закончился этот разговор ничем. Тогда понемногу, не сразу, но время взяло свое, доктор вернулся к заботам каждого дня и к своим привычкам, жизнь вошла в берега.

И вот сегодня Авраам опять почернел лицом, губы обветрены, он как-то весь ссохся, даже похудел за эти три дня.

Фирочка первым делом напоила мужа горячим бульоном, накормила яблоками и уложила спать. Как ни странно, он сразу же и уснул, только успел предупредить:

— Разбуди, мне вечером на дежурство.

Проспал до вечера. А уж когда проснулся, сели на кухне напротив друг друга, и жена требовательно попросила:

— Рассказывай, только подробно.

— Ты удивишься, но подробностей просто нет. Разговор был короткий, да и не разговор на самом деле. Разговор — это когда говорят двое. Или, там, трое-четверо-десятеро. А тут молодой и хорошо кормленный подполковник из медотдела приказным тоном мне заявил:

«Вы же совсем недавно проходили семинар у Вовси, тогдашнего главного терапевта армии. Теперь он уже отстранен от должности. Ваш долг как врача и советского офицера выступить в печати с осуждением предательской деятельности врага народа и члена подпольной еврейской организации, сиониста. Вы сами понимаете, как важно, чтобы с таким заявлением выступили именно вы. Тем самым вы поможете партии и правительству в борьбе с чуждыми элементами.»

Фирочка ужасается:

— И как ты ответил?

— Я попытался сказать, что никогда не имел дела с прессой и что не считаю Меира Вовси врагом, наоборот, полностью согласен с его концепцией лечебных методик. Куда там! Я только успел открыть рот, как мне его тут же и закрыли: «Это все не имеет никакого значения. Вы получили директиву, ваше дело выполнять. В случае отказа вы можете столкнуться с серьезными проблемами. А нужное нам выступление все равно состоится, вы ведь у нас не один такой, доктор Быстрицкий. Ваши коллеги еще в очередь выстроятся, чтобы оказаться впереди других». Я только и успел сказать, что в очереди никогда не стоял и не собираюсь.

— И что теперь? — у Фирочки голос совсем сник.

— Время покажет. Этот великий начальник и вершитель судеб еще мне сказал на прощанье, что, мол, он дает мне возможность хладнокровно все обдумать, взвесить, не пороть горячку.

— Ну, ты взвесил?

— А что тут взвешивать? Выбор невелик: можно один раз сподличать ради благополучия и потом до конца жизни не только сам будешь об этом помнить и бояться в зеркало посмотреть, особенно с бритвой в руках, но и начальство не забудет — при каждой необходимости будет тебя употреблять. А можно остаться собой и жить ту жизнь, какую предоставляет время. Так что взвешивать надо не мне, а тебе. Ты со мной?

— Не ожидала, что спросишь. По-моему, здесь нет вопроса.

— Ну и все. Давай тогда чай пить, мне скоро на дежурство.

И он посветлел лицом и даже стал машинально костяшками пальцев отстукивать на столе какой-то маршевый ритм.

Как ни странно, довольно долгое время ничто не напоминало об этой истории.

На улице Шопена

Соня благополучно получает свои пятерки в новой школе, подружки у нее появились почти сразу же, хотя одна, заветная, из польской гимназии, осталась навсегда. Новые учителя Соню вполне устраивают, никто не цепляется, наоборот, учительница литературы даже сочинения ее хвалит, вслух читает на разборах ошибок. В этой школе, конечно, никаким ученическим самоуправлением и не пахнет, зато на переменках через школьный радиоузел играет музыка, чаще всего это фокстрот «Рио-Рита», и в холлах между классами можно танцевать, даже некоторые мальчики соглашаются. Но не все, большинство из них предпочитают пение, создали ансамбль-октет, даже призы завоевывают на школьных конкурсах. Солирует всегда Мишка Лившиц — толстый, довольно неуклюжий и, конечно, грубиян и насмешник. А поет почти басом.

За каникулы перед выпускным учебным годом все мальчики выросли, обогнали по росту девочек, некоторые даже уже начали бриться. В новом учебном году все учителя почему-то решили проявлять к Мишке особое внимание. Началось с того, что Мишка стал почти каждый день опаздывать. Классная руководительница Мария Михайловна — тезка той физкультурницы из гимназии, она же по совместительству парторг школы и еще мать одноклассницы Ленки, чуть ли не каждый день ставит его у доски и читает длинные нотации. Он краснеет, сопит и молчит, как Зоя Космодемьянская на допросе.

Учительница химии Елена Самойловна, наоборот, старается, где только можно, Мишку похвалить, хотя за что его хвалить — он и уроков совсем не учит.

Учитель черчения Исидор Владимирович часто зовет его в учительскую, просит помочь принести в класс кальки, мелки, рейсфедеры-циркули — не у каждого есть своя готовальня, — по дороге что-то ему нашептывает, и Мишка опять краснеет и молчит. А на уроках истории кто бы что ни натворил, историк, директор школы Алексей Петрович, не вдаваясь в подробности, сразу командует:

— Лившиц, вон из класса.

И Мишка тут же поднимается, берет свой военный планшет — это у него вместо портфеля, с войны осталось у родителей — делает