Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

настроения, чувства и страсти. Один известный психолог говорит: «когда мы ставим себя в положение, в какое ставит обыкновенно страсть, то почти наверное приобретаем ее в большей или меньшей степени». Всякое душевное движение имеет свое выражение в движениях и положениях тела, в игре личных мышц, в звуках и словах. Возьмем для примера два таких резких душевных волнения, как радость и яростный гнев. Радость ускоряет кровообращение и делает движения более сильными; глаза становятся блестящими, живыми; лицо своеобразно изменяется, на нем появляется улыбка; иногда обрадованный человек громко смеется и производит различные движения – перемещается с места на место, хлопает в ладоши, прыгает и т. п. При ярости кровообращение значительно расстраивается, дыхание затрудняется; лицо багровеет или становится мертвенно бледным, ноздри раздуваются и дрожат; голос делается отрывистым, хриплым и резким или совершенно прерывается, зубы судорожно сжимаются; все тело, с напряженными мышцами, выпрямляется или наклоняется вперед, иногда дрожит; глаза сверкают или наливаются кровью; руки с крепко сжатыми кулаками поднимаются, как бы для нанесения удара противнику. Не только сильные аффекты, но и незначительные душевные движения имеют соответственные выражения (см. у Дарвина «о выражении ощущений»). При этом душевное движение и соответственное ему выражение – будет ли это движение и положение тела, известное сокращение мышц лица, звуки голоса, наконец, те или другие слова – настолько тесно ассоциируются между собой, что стоит только человеку искусственно изобразить внешнее проявление страсти, он тотчас же, в большей или меньшей мере, ощущает в себе эту страсть. Поэтому, когда актер передает нам с поразительной верностью внешний вид человека, находящегося в припадке жестокого гнева, то не всегда он просто «играет», т. е. притворяется, напротив, действительно в эту минуту чувствует в себе прилив гнева. В этом отношении чрезвычайно интересны опыты Брэда над гипнотизированными (т. е. приведенными искусственно в состояние, подобное сомнамбулизму) субъектами. Когда он придавал такому субъекту положение, соответствующее известному чувству или составляющее начало известного действия, то гипнотизированный сам собой дополнял это положение, испытывал соответственное чувство или совершал соответствующее действие. Так, будучи приведен в положение боксера, гипнотизированный начинал с азартом боксировать, при придании же ему полусогбенного положения с головой, опущенной книзу, и подогнутыми коленями он испытывал глубокое смирение. К вопросу о гипнотизации, обратившему на себя в последнее время внимание ученых, мы вернемся после, когда будем говорить о спиритизме.

Если душевное движение и соответственное ему внешнее выражение так тесно связаны между собой, то нет ничего удивительного, что человек, видя у другого человека выражение того или другого чувства (в жесте, движении или слове), той или другой страсти, сам заражается, конечно, помимо своей воли и часто даже бессознательно, этим чувством или этою страстью. Видя проявление в другом человеке какой-либо страсти, мы всегда сами бы заражались этою страстью, если бы при этом (смотря по настроению нашему, характеру, темпераменту, по высоте нашего умственного развития) не пробуждались различные побочные мысли и чувства, часто совершенно парализующие чувство первичное.

Действие душевного контагия особенно резко в массе людей и притом тем резче, чем больше и компактнее эта масса и чем меньше индивидуумы, ее составляющие, привыкли руководствоваться в своих действиях рассудком. Людская толпа всегда напоминает Панургово стадо баранов, в котором достаточно было одного барана бросить в воду, чтобы все другие сами туда же попрыгали. Примеры можно видеть на каждом шагу. В театре достаточно одному или нескольким лицам крикнуть «браво» и начать аплодировать – тотчас же присоединяются и другие, которые сами никогда бы не начали, и вот гром аплодисментов раскатывается по всей зале. На этом основано ремесло «клакеров», от которых во Франции самым существенным образом зависит успех пьесы.

Масса всегда слепо повинуется более энергическим вожакам, которые своим примером увлекают ее. Всякий кружок людей, будь это ученое или политическое общество, имеет во главе одно или несколько лиц, которым принадлежит вся инициатива деятельности, которые, так сказать, дают тон остальным, играющим роль чисто пассивную и идущим туда, куда их тянут. Кто умеет должным образом действовать на толпу, тот может вести ее куда угодно – в огонь, в воду, в убийственную схватку битвы. Слово вождя, умеющего одушевлять солдат, делает последних героями и обусловливает успех сражения, казавшегося уже проигранным. Наоборот, пример одного или нескольких трусов заражает целые полки и обращает их в позорное бегство. Страх и ужас, понятно, еще заразительнее геройства, потому что в большинстве людей гораздо более задатков трусости, чем геройской храбрости.

Испуг, ужас одного из нескольких лиц, заразивший целую толпу, производит то, что называют паникой. Например, в театре или в каком-нибудь большом собрании, достаточно одному человеку с криком «пожар!» броситься вон – и вся публика в слепом ужасе бросается к выходам, причем в страшной давке многие бывают раздавлены до смерти: в таких случаях люди только выскочивши на улицу приходят в себя и задаются вопросом – где же пожар и действительно ли горит? Стадные животные, напр. лошади, тоже способны поражаться паническим ужасом и притом, все равно как и люди, от ничтожного, по-видимому, повода. Кавалеристам подобные факты очень хорошо знакомы.

Всякая идея заразительна и главным образом настолько, насколько она затрагивает чувство или носит в себе его элементы. Рассматривая нравственное состояние общества в данное время, мы замечаем, что известные чувства и идеи имеют широкое распространение, другие же нет. Говоря вообще, чувства мелочные и своекорыстные гораздо более склонны принимать эпидемическое распространение, чем чувства и идеи высокие, потому что средний человек, конечно, более расположен к чувствованиям и понятиям эгоистическим, чем к высокой доблести. Но когда какое-нибудь экстраординарное событие взволнует обычное течение общественной жизни, то иногда и самые заурядные люди, заражаясь от лиц, стоящих во главе движения, становятся способными к чувствам более возвышенным и даже к подвигам геройства и самопожертвования. Во времена же застоя, когда никакое живое чувство, никакая высокая идея не трогают общественного сознания, грубо-эгоистические, своекорыстные побуждения и меркантильные интересы приобретают эпидемическое, всеобщее распространение. Хотя и справедливо, что литература есть только зеркало общества, отражающее в себе его состояние в данное время, тем не менее в известной мере она является и руководительницей для общества, как в положительном, так и отрицательном направлении. Нет сомнения, что легкомысленная и фривольная литература второй империи в значительной степени виновата в деморализации французского общества шестидесятых годов.

Заразительность идеи тем больше, чем более способна экзальтировать эта идея, чем более она возбуждает те чувства и страсти, к которым расположены массы в данное время. «Идея, – говорит Дрэпер (Гражданское развитие Америки), – может поэтому обладать высоким политическим значением. Чувство, выраженное в немногих словах, может