Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

него на столе. Тогда лунатик взял свечу и пошел в кухню зажечь ее, несмотря на то, что в его комнате оставались зажженными несколько других свечей. У Бертрана находим такого рода случаи. Один лунатик, принимая бутылку за зажженную свечку, работал впотьмах; если же в комнату его проскальзывал слабый свет, напр. луны, то он жаловался, что «солнце» ослепляет его. В другом случае – семинарист, вставши ночью в припадке сомнамбулизма, принимался писать проповедь; если при этом наблюдавшее за ним лицо закрывало его рукопись листом бумаги, то он продолжал, хотя бы с полуслова, писать на новом листе, не останавливаясь. Доктор Гейкок, живший во время Иакова I, в состоянии сомнамбулизма говорил прекрасные проповеди и свободно выражался по-гречески и по-еврейски, хотя в нормальном состоянии знал эти языки довольно плохо. Ниже мы увидим, как объясняется проявление способностей, которых у данного лица обыкновенно не замечалось.

До сих пор мы говорили о низшей мозговой инстанции. Высшее мозговое ведомство, т. е. корковое вещество больших полушарий мозга, тоже не совсем лишено автоматического характера. Все, что не есть сознательная мысль, сознательный импульс воли – есть автоматический или рефлекторный акт. Мы говорим «сознательная» мысль, потому что есть мысли бессознательные. Область бессознательной душевной деятельности весьма обширна. Заготовленные умственным опытом образы (представления) и идеи здесь находятся в статическом, скрытом состоянии, как бы хранятся в складе, откуда и пускаются в оборот, когда придет их черед. Это сохранение в мозге в скрытом состоянии образов и идей, это удерживание в мозге следов раз полученных впечатлений составляют ту способность, которая называется памятью. Самостоятельное возобновление образов и идей в сознании будет воспоминанием. Воображение есть способность вспоминания образов, которые, возрождаясь, комбинируются между собой в бесконечном разнообразии. Одни из раз полученных впечатлений возрождаются в сознании очень часто, другие же так мимолетны, так полно «позабыты», что, по-видимому, след их в мозге совершенно сглаживается. Однако при известных, большей частью патологических условиях и эти мимолетные или «позабытые» впечатления возрождаются, и образы далекого прошлого поднимаются с удивительной ясностью.

Итак, статическая мысль бессознательна; но и освободившаяся из кладовой бессознательной души мысль, т. е. мысль активная не всегда бывает сознательной; для того, чтобы войти в сознание, мысль должна иметь известную степень напряженности. Так, за одной мыслью, возникшей в сознании, часто является другая, по-видимому, не имеющая с первой никакой связи; в действительности, при этом мог быть возбужден целый ряд посредствующих мыслей, которые, однако, все остались вне области сознания. Всякий знает, что в мыслях своих мы не властны; без нашей воли, часто даже наперекор ей, они возникают одна за другой из области бессознательной души, по известным законам ассоциации идей. Размышление произойдет тогда, когда сознательная мысль, представляющая деятельность одной из бесчисленных клеток серого вещества мозга, возбудит деятельность другой, третьей и т. д. клетки, и притом деятельность известной напряженности, потому что только при таком условии мысль будет целиком сознательная.

Но сделавшись активной, мысль, как сознательная, так и бессознательная, вместо того, чтобы, идя по клеткам серого вещества, возбуждать другие мысли, – может прямо проявиться наружу в движении или действии, которое таким образом совершится без участия воли, а иногда даже против ее усилий. Так, внезапно явившаяся идея смешного вызывает невольный смех, идея обиды обусловливает невольное движение гнева. Такие движения и действия можно назвать мыследвигательными; будут ли они сознательны или бессознательны, они всегда непроизвольны. Большинство наших ежедневных действий, если они не чувствительно-двигательные акты, суть действия мыследвигательные.

Что чувство не всегда согласуется с рассудком, с сознательной волей – это ходячая истина. Поступки человека в гораздо большей мере зависят от склонностей и желаний его, чем от сознательных усилий воли. Склонность, возникающая из органических потребностей, всецело относится к сфере бессознательной души; желание же есть не что иное, как сознательная склонность. Еще Спиноза сказал, что мы желаем чего-либо или имеем к чему-либо склонность вовсе не потому, что считаем предмет желаний хорошим, а наоборот – именно то считаем хорошим, к чему чувствуем склонность или желание. Всякое чувство или страсть стремятся непосредственно выразиться в действии, и только люди с сильным характером могут энергическими усилиями воли подавить внешние проявления страсти, да и то лишь в известных пределах.

«Поверь, что ум со страстью несовместны,

А если и совместны, то лишь разве в одних богах», – говорит Крессида у Шекспира.

Всякий беспристрастный наблюдатель должен прийти к заключению, что не рассудок и воля являются непосредственными мотивами человеческих действий, а желания, чувства и страсти. Еще Огюст Конт сказал, что способность к размышлению, рассудок не побуждают к действию, но только контролируют наши побуждения и сдерживают страсти. Потому-то «боги отнимают у человека разум, когда хотят погубить его». «В поступках человека, – говорит Герберт Спенсер, – движущей силой навсегда не бывает знание, но всегда чувство, которое идет рядом с этим знанием или возбуждается им». Чересчур развитая способность рефлексии у Гамлета лишала его активности, с другой же стороны, способность к беззаветному увлечению была источником многих бед для «рыцаря печального образа».

Вообще, рассудок относительно действий, если можно так выразиться, играет роль полиции – роль, которую можно охарактеризовать словом «не допущать».

Как в благоустроенном государстве полиция должна быть хорошо организована, так и в благоустроенной душевной жизни должны быть достаточно развиты рассудок и воля; но в среднем человеке эта душевная полиция не всегда сильна и деятельна, и потому многое делается без ее ведома или наперекор ей. И эта полиция не неподкупна; в самом деле – чего только не оправдывал рассудок – пытки инквизиции, Варфоломеевскую ночь, рабство негров, ужасы террора, Версальские убийства.

Вышесказанным мы вовсе не умаляем значения рассудка, но только хотим показать его нераздельность с волей. Высшим же душевным проявлением, во всяком случае, должно считать не рассудок (которого не лишены и животные), а творческую мысль, независящую от воли и истекающую из неисчерпаемых родников бессознательной души.

Если в нормальном состоянии сфера сознательной деятельности воли так ограничена, то еще более ограничена она при известных патологических условиях. Перед крайне напряженной идеей, перед сильно вспыхнувшей страстью воля бессильна. Напряженная идея, безумная страсть непременно должны разрешиться в действии.

Глубокое и постоянное сосредоточение мысли на одном пункте производит то, что называется состоянием экзальтации. В этом состоянии человек так поглощен своей мыслью, своим чувством, что все его действия, все его поступки совершаются под влиянием этой мысли или этого чувства.

От состояния крайней экзальтации уже недалек переход к бесспорно патологическому состоянию экстаза.

Экстаз есть болезненная деятельность высших мозговых центров, при которой вся душевная жизнь так всецело сосредотачивается на одной идее