Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин

– И какой кумир занял твое место? – спросил он.

– Золото.

– Но так все устроено в этом мире! – возразил Скрудж. – Ничто мир не осуждает столь сурово, как бедность, и ничто не клеймит столь безжалостно, как стремление к достатку!

– Ты слишком сильно боишься мира, – произнесла она мягко. – Все твои надежды свелись к одной-единственной – стать недоступным для его упреков. Я видела, как одно за другим чахнут твои благородные чаяния, как на их место приходит одна всепоглощающая страсть – к Наживе. Или я не права?

– Допустим, и что?! – вспылил он. – Допустим, я поумнел. Мое отношение к тебе не изменилось.

Она покачала головой.

– Или изменилось?

– Наша помолвка – дело давнее. Мы заключили ее, когда оба были бедны и уговорились не мечтать об ином, пока, в должный срок, нам не удастся усердием и трудолюбием добиться успеха. Изменился ты. На момент нашего уговора ты был другим.

– Я был совсем молод, – ответил он с досадой.

– Даже твои собственные чувства говорят тебе, что ты тогда был другим, – возразила она. – А я осталась прежней. То, что в нашем душевном единении сулило нам счастье, теперь, когда каждый сам за себя, грозит лишь бедой. Не стану тебе говорить, как часто и как истово я это обдумывала. Главное, что сумела обдумать, – и готова тебя отпустить.

– А я просил меня отпустить?

– На словах – нет. Ни разу.

– А как просил?

– Просил, переменившись внутренне, душой; уйдя в другую жизнь, в другие упования. Просил, отвергнув все то, что придавало моей любви ценность в твоих глазах. Если бы между нами ничего раньше не было, – добавила девушка, глядя на Скруджа смиренно, но твердо, – заметил бы ты меня теперь, стал бы добиваться моего расположения? Конечно, нет!

Он, вопреки собственному желанию, не мог не признать ее правоты. Однако, поколебавшись, произнес:

– Это ты так думаешь.

– Бог ведает, я была бы рада думать иначе! – откликнулась она. – Но даже если я вынуждена признать эту Истину, значит, она сильна и неколебима. Но, допустим, ты получил бы свободу, сегодня, завтра, вчера, разве выбрал бы ты бесприданницу – ты, который даже в самых сокровенных беседах судишь обо всем через призму наживы? А если бы ты все же ее выбрал, изменив на мгновение своим основным принципам, я совершенно уверена, что очень скоро ты испытал бы сожаление и раскаяние! Я это знаю и потому отпускаю тебя. От всего сердца, во имя того, кем ты был раньше.

Он хотел возразить, но она, отвернувшись, продолжила:

– Полагаю – надежду на это внушает мне память о прошлом, – тебе будет больно. Но очень недолго, а потом ты охотно отбросишь все эти воспоминания, как некий не сулящий выгоды сон, от которого так приятно очнуться. Я желаю тебе счастья в той жизни, которую ты для себя избрал!

Она вышла; они расстались навсегда.

– Призрак! – воскликнул Скрудж. – Не показывай мне ничего больше! Отведи меня домой. Почему тебе так нравится меня мучить?

– Еще одну тень! – вскричал Призрак.

– О нет! – воспротивился Скрудж. – Хватит. Не хочу ничего видеть. Не показывай мне ничего больше.

Однако неумолимый Призрак подхватил его под локти и заставил посмотреть, что было дальше.

Место действия сменилось: небольшая комнатка, непритязательная, но очень уютная. У пылавшего по зиме камина стояла прекрасная молодая зайчиха, так сильно похожая на предыдущую, что Скрудж подумал, что это она и есть, пока не увидел ее саму – почтенную даму, сидевшую напротив своей дочери. В комнате стоял немыслимый гвалт – по ней носилось столько зайчат, что Скруджу от волнения было их не пересчитать; причем они отнюдь не сбивались в стадо, как барашки, а бегали каждый сам по себе. Результатом был страшный кавардак, но никого, похоже, это не смущало, напротив, и мать, и дочь смеялись от всей души и радовались происходившему; дочь через некоторое время присоединилась к проказникам, и они немилосердно на нее набросились.

Чего бы я только ни отдал, чтобы оказаться в их числе! Впрочем, я бы никогда и ни за что не позволил себе подобных вольностей! Ни за какие блага мира не растрепал бы я ее аккуратную прическу, не распустил косу! Никогда бы не стянул с ее ножки крошечный башмачок! Даже если бы от этого зависела моя жизнь. А эти негодники еще принялись для забавы измерять ей талию – вот на это я бы ни за что не решился, потому что уверен, что в наказание лапа моя бы тут же искривилась и больше не распрямилась бы никогда! Тем не менее я бы с радостью, признаюсь, дотронулся до ее губ, задал бы ей какой-то вопрос, чтобы она их разомкнула; рассмотрел бы ресницы, осенявшие ее опущенные глаза, но так, чтобы она не зарделась; распустил бы волны ее волос, любая прядь которых могла бы стать для меня бесценным сокровищем. В общем, не скрою, я не отказался бы от прав, дарованных только детям, истинную ценность которых способен понять лишь мужчина.

Тут раздался стук в дверь, и началась такая кутерьма, что ее, сияющую улыбкой, в измятом платье, повлекли в самый центр этой разыгравшейся, разрумянившейся компании, где она как раз успела поприветствовать отца детишек – он только что вернулся домой в сопровождении молодого человека, нагруженного игрушками и иными рождественскими подарками. С каким визгом и напором накинулись зайчата на беззащитного носильщика! На него карабкались, используя стулья вместо лестниц, лезли ему в карманы, отбирали пакеты из оберточной бумаги, хватали за шейный платок, вешались на шею, колотили по спине, дрыгали лапами от неуемного восторга! С какими изумленными, восторженными воплями извлекалось содержимое из каждого пакета! Внезапно прозвучали страшные слова – похоже, самый младший засунул в рот кукольную сковородку и, судя по всему, проглотил игрушечную индейку, которая была приклеена к деревянной тарелочке. Какое все испытали облегчение, когда тревога оказалась ложной! Сколько радости, признательности, восторгов! Все это невозможно описать. Довольно того, что дети и их восхищение один за другим выплеснулись из гостиной на лестницу, которая вела на самый верх дома; там они улеглись в кроватки и затихли.

А Скрудж