Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин

– Никогда ты не видел мне подобного! – воскликнул Призрак.

– Никогда, – тут же подтвердил Скрудж.

– Никогда не ходил ты на прогулку с младшими членами моей семьи; я имею в виду (сам-то я уж совсем молод) своих старших братьев, родившихся в последние годы, – продолжил расспросы дух.

– Пожалуй, нет, – согласился Скрудж. – Боюсь, что не ходил. А много ли у тебя братьев, дух?

– Более двух тысяч, – похвастался Призрак.

– Каково обеспечивать такое огромное семейство! – пробормотал Скрудж.

Призрак Нынешнего Рождества поднялся с места.

– Дух, – произнес Скрудж смиренно, – веди меня, куда пожелаешь. Вчера я отправился в путь по принуждению, но я усвоил преподанный мне урок. И если тебе есть чему меня сегодня научить, пусть это пойдет мне на пользу.

– Дотронься до моей мантии!

Скрудж не только дотронулся, но и вцепился в нее.

И тут же омела, остролист, красные ягоды, плющ, гуси, индейки, круги сыра, сосиски, устрицы, пироги, пудинги, фрукты и пунш разом пропали. Пропала и комната, камин, багряный свет, ночной час. Стояло рождественское утро, они оказались на улицах города, которые (мороз крепчал) жители оглашали грубоватой, но вполне приятной музыкой: соскребали снег с тротуаров перед своими домами и с крыш. Мальчишки шалели от счастья, видя, как комья плюхаются на дорогу, поднимая небольшую искусственную вьюгу.

Фасады домов казались довольно темными, окна еще темнее, по контрасту с гладкими белыми снеговыми пластами на крыше и с перепачканным снегом на земле; тот, что на земле, уже успели расчертить глубокие борозды от колес повозок и экипажей, борозды эти сотни раз перекрещивались и пересекались там, где встречались друг с другом широкие улицы, и превращались в извилистые каналы, которые, поди отследи, в желтоватой грязи и ледяной воде. Небо глядело мрачно, узкие улочки застлала мутная дымка, то ли смерзшаяся, то ли оттаявшая – ее частички потяжелее падали на землю подобно золе, как будто во всех трубах Большого Города разом случился пожар и они пошли полыхать в полную силу. Погода стояла довольно хмурая, и все же на городских улицах царил дух веселья, какой не всегда способны породить даже самый чистый летний воздух и самое яркое летнее солнце.

А все дело в том, что горожане, сбрасывавшие с крыш снег, пребывали в бодром, жизнерадостном настроении; они перекликались друг с другом и время от времени из озорства кидались снежками – шутка куда более добродушная, чем большинство словесных, – заливисто хохотали, попав в цель, да и промазав, хохотали тоже. Двери пекарен были приоткрыты, фруктовые лавки ломились от изобилия. В них внутри, у самого порога, стояли огромные круглые, пузатые корзины с каштанами, напоминая жилетки дородных пожилых джентльменов, выпирая от избытка тучности на улицу. Тут же лежали налитые смуглые луковицы, сияя круглыми тучными боками, они задорно подмигивали проходившим мимо девушкам и искоса поглядывали на подвешенные ветки омелы. Были тут груши и яблоки, сложенные в высокие блестящие пирамиды, были гроздья винограда, волею лавочника повешенные на прочные крюки, – пусть прохожие бесплатно пускают слюни; были груды фундука в шершавой коричневой скорлупе, аромат которых заставлял вспомнить давние прогулки по лесу, где можно весело шаркать ногами в толстом слое опавших листьев; были яблоки, темные, наливные, подчеркивавшие яркую желтизну апельсинов и лимонов и всей своей сочной компактной сущностью взывавшие: унеси меня домой в бумажном пакете и съешь после ужина. А золотые и серебристые рыбки, плававшие среди самых лакомых плодов в аквариуме, пусть и не отличались особой остротой ума, но, похоже, понимали, что вокруг что-то происходит, и все до последней кружили и кружили в своем тесном мирке в бесстрастно-восторженном хороводе.

А бакалейная лавка! О, бакалейная лавка! Почти закрылась, не навешены всего две ставни, а то и одна; и чего только за ними ни увидишь! Весы, покачиваясь на прилавке, издают веселый звук, бечевка с особым проворством отматывается от рулона, бидоны позвякивают, как будто в лапах у жонглера, смесь запахов чая и кофе удивительным образом нежит обоняние, изюм редких сортов имеется в особом изобилии, миндаль белее белого, палочки корицы поражают прямизной, а иные пряности – восхитительным ароматом, засахаренные фрукты упоительно усыпаны пудрой, так что даже самые замерзшие зеваки слабеют и чувствуют бурчание в животах. Влажные фиги изумляют своей мясистостью, а сливы заливаются стыдливым и озорным румянцем в своих расписных коробках – все товары, приукрашенные к Рождеству, так и просятся в рот. А покупатели так спешат, так предвкушают грядущие события этого дня, что постоянно сталкиваются в дверях, цепляются друг за друга корзинами, забывают купленное на прилавке. А потом бегут обратно и совершают тысячи других подобных ошибок, но ни на миг не утрачивают добродушия. Бакалейщик и его приказчики настолько доброжелательны, что начищенные сердечки, которыми она застегивают сзади свои фартуки, могли бы быть их собственными сердцами, выставленными всем напоказ, – будет что поклевать рождественским галкам.

Но вот колокола призвали всех добрых людей в церкви, и они вереницами потянулись по улицам, принарядившись, с радостью на лицах. И в то же самое время из самых разных боковых улочек, проулков и безымянных тупиков появились во множестве те, что несли свой ужин в пекарни. Духа, судя по всему, сильно заинтересовал вид этих бедняков, потому что он вместе со Скруджем остановился у входа и, снимая крышку с каждой кастрюли, стал окроплять содержимое маслом своего факела. Факел явно был необычный, потому что раз или два, когда между владельцами кастрюль, пытавшимися друг друга опередить, дело доходило до небольшой перебранки, дух капнул на каждого несколько капель воды со своего факела, и к ним сразу вернулось прежнее благодушие. Они сами признали, что ссориться в день Рождества – позор. Право же, так и есть! Так, Господи, твоя воля, и есть!

Но вот колокола затихли, пекарни закрылись; однако еда все еще доходила в теплой печи, потому что возле труб появились проталины, а камни тротуаров дымились, будто тоже участвуя в готовке.

– Ты окропил еду, чтобы придать ей особый вкус? – поинтересовался Скрудж.

– Безусловно. Мой собственный.

– И в этот день он меняет вкус каждого блюда? – уточнил Скрудж.

– Каждого, что подано на стол от чистого сердца. Особенно на столы бедняков.

– А почему особенно бедняков? – удивился Скрудж.

– Потому