Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин

Адаптация текста Джо Сатфина

Рождественская песнь. Кроличьи истории. По книге Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями»

Адаптация Джо Сатфина

Иногда бывает полезно уподобиться детям, особенно в Рождество, когда и сам наш Творец был ребенком.

ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС

BASED ON THE CLASSIC TEXT BY CHARLES DICKENS

This book was first published in the United States by Moody Publishers, 820 N. LaSalle Blvd., Chicago, IL 60610 with the title Little Christmas Carol

© Глебовская А. В., перевод на русский язык, 2025

© 2024 by The Moody Bible Institute. Illustrations

© 2024 by Joe Sutphin. Translated by permission.

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

«Махаон»®

Первая строфа

Призрак Марли

Должен вам сразу сказать, что лично я не вполне понимаю, чего такого особо мертвого в дверном гвозде. Лично мне кажется, что мертвее всех остальных гвоздей гвоздь, вбитый в гроб. Но к такому сравнению прибегали наши предки, и не мне портить его своими нечестивыми лапами, потому что тогда конец нашей стране. А потому позвольте повторить, с особым выражением, что Марли был мертвее дверного гвоздя.

Знал ли Скрудж, что Марли мертв? Разумеется, знал. Как же иначе? Я уж и не припомню, сколько лет они со Скруджем были деловыми партнерами. Скрудж остался единственным душеприказчиком Марли, единственным наследником, единственным плакальщиком. Но даже и Скруджа не так уж сильно опечалило это прискорбное событие, потому что он, как и подобает деловому человеку, даже в день похорон умудрился заключить очень выгодную для себя сделку.

Упоминание о похоронах Марли возвращает меня к тому, с чего я начал. В том, что Марли был мертв, не было никаких сомнений. Это нужно осознать отчетливо, иначе вы не увидите ничего волшебного в истории, которую я собираюсь вам рассказать.

Скрудж не стал закрашивать имя старика Марли на вывеске. Прошло много лет, а оно по-прежнему сияло над входом в их контору: Скрудж и Марли. Фирма носила название «Скрудж и Марли». Иногда новички в делах называли ее владельца Скруджем, а иногда Марли, и он откликался в любом случае. Ему было все равно.

Ох, но каким же ужасным неисправимым скрягой был этот Скрудж! Этот старый греховодник только и делал, что вынюхивал, выманивал, вытягивал, выжимал, выкручивал все до последней капли! Был он тверд и холоден как кремень, из которого никто ни разу еще не смог выбить ни единой искры сострадания; был он скрытен, суров и самодостаточен – как устрица в своей раковине. Внутренний холод заморозил его стариковское лицо, заострил длинный нос, избороздил морщинами щеки, сковал походку; глаза сделал красными, тонкие губы синеватыми, придал скрипучести и визгливости голосу. Голова его, брови и щетинистый подбородок будто покрылись инеем. Куда бы он ни пошел, он нес внутри свою стужу; в его конторе и в летнюю жару трещал мороз, не оттаивала она и на Рождество.

Мороз или солнце на улице на Скруджа никак не влияли. Жара не могла его согреть, а холод заледенить. Самый свирепый ветер оказывался его милосерднее, самая лютая вьюга не могла поспорить с ним в безжалостности, и был он неумолимее самого затяжного дождя. Никакому ненастью было его не пронять. Ни ливень, ни метель, ни град, ни поземка не могли взять над ним верх – ну разве что в одном. Им случалось «разгуляться» в своей щедрости, тогда как Скруджу щедрость была неведома.

Никто никогда не останавливал его на улице, чтобы приветливо окликнуть: «Скрудж, дружище, как дела? Скоро в гости наведаешься?» Ни один нищий не обращался к нему за подаянием, никогда дети не спрашивали у него, который час, ни один человек ни разу не попросил Скруджа указать ему верную дорогу. Думаете, Скруджа это смущало? Напротив, ему нравилось идти по жизненной стезе, проталкиваясь сквозь толпу и гоня от себя всяческое сострадание.

В один прекрасный день – один из лучших в году, в сочельник – старый Скрудж сидел у себя в конторе за счетными книгами. День выдался холодный, пасмурный, промозглый – да еще и туманный. Скрудж слышал, как по двору снуют прохожие, бьют себя передними лапами в грудь, постукивают задними о камни мостовой, чтобы согреться. Городские часы только что пробили три, но уже совсем стемнело – настоящего света в тот день, собственно, не было вовсе – и в окнах соседних контор уже затеплились свечи, точно жаркие сполохи в плотном буром воздухе. Туман проникал во все щели и замочные скважины, а снаружи висел так густо, что хотя двор и был узким, дома напротив сделались совсем призрачными.

Дверь в кабинет Скрудж не затворял, чтобы удобнее было присматривать за клерком, смиренным бурундучком, который переписывал письма в тесной и унылой каморке. Если огонь в очаге у Скруджа едва теплился, то у клерка, похоже, и вовсе тлел единственный уголек. Подбросить еще клерк не мог, потому что ящик с углем Скрудж держал у себя в кабинете, и если бы клерк зашел к нему с лопаткой для угля, хозяин сразу бы сделал вывод, что им пора расстаться. Поэтому клерк-бурундучок обмотал шею толстым белым шарфом и пытался согреть лапки над свечой; вот только воображение у него было не слишком богатое, так что и тут он потерпел неудачу.

– Счастливого тебе Рождества, дядюшка! Бог в помощь! – зазвенел жизнерадостный голос. Он принадлежал племяннику Скруджа, который вошел так стремительно, что никто его не заметил, пока он не заговорил.

– Фу! – откликнулся Скрудж. – Вздор!

Племянник Скруджа так разгорячился от быстрой ходьбы в промозглом тумане, что теперь светился как печка: симпатичное лицо раскраснелось, глаза сияли,