Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин

Скрудж вовсе не был любителем шуток, да и вообще ему в тот момент было не до каламбуров. На самом деле, остроумничать он решил исключительно ради того, чтобы отвлечь собственное внимание и пригасить ужас; дело в том, что голос духа заледенил его до мозга костей.

Скрудж понял, что если он еще мгновение просидит молча, глядя в неподвижные остекленевшие глаза, то наверняка повредится рассудком. Особенно ужасно было то, что призрак притащил с собой некую загробную атмосферу. Сам Скрудж этого не ощущал, но оно, безусловно, так и было, потому что хотя Призрак сидел совершенно неподвижно, его шерсть, одеяния и кисточки слегка колыхались, будто от жаркого дуновения из пекла.

– Видишь вот эту зубочистку? – спросил Скрудж стремительно переходя в наступление, чтобы хоть на миг отвратить от себя каменный взгляд видения.

– Вижу, – ответствовал Призрак.

– Ты же не смотришь, – упрекнул его Скрудж.

– Тем не менее вижу, – сообщил Призрак.

– Что ж! – сказал Скрудж. – Вот я сейчас проглочу ее – и меня до конца дней будет преследовать легион гоблинов, причем все они будут плодами моего воображения. Вздор, скажу я тебе, – чистый вздор!

В ответ дух издал леденящий вопль и загремел цепью, производя звук настолько душераздирающий, что Скрудж вцепился в подлокотники кресла, дабы не упасть в обморок. Но дальше ему пришлось испытать еще больший ужас, потому что Призрак развязал платок на шее – как будто в комнате было слишком жарко – и нижняя челюсть его упала на грудь!

Скрудж бросился на колени и стиснул лапы перед грудью.

– Пощади! – взмолился он. – Зачем ты меня терзаешь, жуткое видение?

– Приверженец всего земного! – отвечал Призрак. – Веришь ты в меня или нет?

– Верю, – пролепетал Скрудж. – А что мне еще остается? Но зачем духам блуждать по земле и зачем ты ко мне явился?

– Каждый обязан жить так, чтобы душа его устремлялась к другим и с ними бродила по свету; если этого не произошло при жизни, душа вынуждена это делать после смерти. Она обречена блуждать по миру – о горе мне! – и видеть все то, на что уже не в силах повлиять, хотя могла бы при жизни испытать счастье!

Призрак снова издал вопль, загремел цепью и заломил бесплотные лапы.

– На тебе оковы, – заметил Скрудж, трепеща. – Почему?

– Я опутан цепью, которую сковал при жизни, – отвечал Призрак. – Я клепал ее звено за звеном, делая все длиннее; я опоясался ею по собственной воле, и теперь мне по собственной воле ее носить. Думаешь, к тебе это не относится?

Скруджа все сильнее била дрожь.

– Или тебе неведомы длина и вес собственной цепи? – продолжал Призрак. – Семь сочельников назад она была такой же прочной и тяжелой, как и моя. Ты с тех пор немало над ней потрудился. Она стала весьма весомой!

Скрудж перевел глаза на пол, ожидая увидеть, что вокруг него многочисленными кольцами лежат железные оковы, однако ничего не обнаружил.

– Джейкоб, – произнес он просительно. – Старина Джейкоб Марли, расскажи подробнее. Утешь меня, Джейкоб.

– Мне тебя нечем утешить, – отвечал Призрак. – В других устах следует искать утешения, Эбенизер Скрудж, иные глашатаи проповедуют его иным существам. Да и сказать тебе все, что хотел бы, я тоже не могу. Мне дозволено поделиться лишь немногим. Скитаться я вынужден без отдыха, без приюта и без остановки. Душа моя – ты это и сам знаешь! – никогда не покидала пределов нашей конторы, душа моя при жизни никогда не вырывалась из тесных стен нашей стяжательской дыры, и теперь меня ждет утомительное странствие!

У Скруджа была привычка в момент задумчивости засовывать лапы в карманы брюк. Размышляя над словами Призрака, он именно это и сделал, но не поднимая глаз и не вставая с колен.

– Ты, похоже, никуда не торопишься, Джейкоб, – заметил Скрудж деловито, однако уважительно и смиренно.

– Не тороплюсь! – повторил Призрак.

– Ты семь лет как умер, – заметил Скрудж. – И все это время скитался?

– Все время, – подтвердил Призрак. – Не зная ни отдыха, ни покоя. Терзаясь угрызениями совести.

– И быстро ты передвигаешься? – поинтересовался Скрудж.

– На крыльях ветра, – отозвался Призрак.

– Немалые ты, видимо, за семь лет покрыл расстояния, – заметил Скрудж.

Услышав его слова, Призрак снова испустил вопль и так жутко загремел цепью в ночной тишине, что впору было явиться сторожу и попенять ему за нарушение спокойствия.

– О узник, скованный двойными оковами! – вскричал Дух. – Тебе неведомо, что годы неустанного труда бессмертных успеют обернуться вечностью на этой земле, прежде чем на ней восторжествует добро! Тебе неведомо, что душе всякого христианина, что в меру скромных сил творит добрые дела, никогда не хватит земной жизни для того, чтобы осуществить все то полезное, на что она способна. Тебе неведомо, что никакими сожалениями не оправдаться за упущенные при жизни возможности! Впрочем, и я был таким! Да, я был таким!

– Но ты всегда был толковым дельцом, Джейкоб, – проговорил, запинаясь, Скрудж, который постепенно начинал примерять сказанное на себя.

– Дельцом! – вскричал Призрак, вновь заламывая лапы. – Предмет дельца – человечество. Дело дельца – общественное благо, филантропия, сострадание, терпимость и благоволение. Моим коммерческим предприятиям следовало быть лишь каплей воды в бескрайнем океане неотложных дел!

Он ухватил цепь в вытянутую лапу, как будто усматривая в ней причину своего неизбывного горя, а потом вновь тяжело уронил ее на землю.

– Сильнее всего я страдаю в это время года, – продолжил Призрак. – Как я мог ходить в толпе мне подобных, опустив глаза долу, ни разу не подняв их к благословенной звезде, что привела Волхвов к убогому вертепу? Или не было вокруг бедных домов, куда ее свет мог привести и меня?

Скруджа очередные откровения духа привели в полное отчаяние, он дрожал как осиновый лист.

– Выслушай меня! – вскричал Призрак. – Ибо время мое на исходе!

– Выслушаю, – пообещал Скрудж. – Только не будь ко мне слишком суров, Джейкоб! Умоляю!

– Мне самому неведомо, почему сегодня я предстал тебе в зримом облике. До того я много дней сидел рядом с тобой, оставаясь невидимым.

Скруджу это совсем не понравилось. Он передернулся и стер пот со лба.

– И это стало не самой легкой частью возложенного на меня покаяния, – продолжил Призрак. – Нынче явился