В боях за Дон - М. Н. Алексеенко

Тем временем знамя батальона уже было в руках Павлова. Наверное, Сергею и солдату Еременко не удалось бы выйти невредимыми из смертельного поединка, но, к счастью, подоспела помощь. Солдаты, посланные на подмогу отделению Кравченко, внезапно с боковой улицы стремительно нагрянули на немецкую засаду.　

Счастливый, раскрасневшийся, с мокрым лицом, Павлов передал знамя командиру отделения.　

Сержант Кравченко крепко обнял моряка.　

— Знамя держи в своих руках, — сказал он. — Теперь тебе и водружать его над Ростовом!　

5　

Батальон непрерывно отражал контратаки фашистов. И все же гитлеровцам удалось окружить тех, кто захватил плацдарм.　

Когда Макрушенко и Наджафов прекратили огонь, Мадоян, находившийся на чердаке ближайшего из домов, понял, что с ними что-то случилось. Через дворы прилегающих зданий, минуя горы щебня, обходя вывороченные железные балки, комбат поспешил к ним.　

То, что увидел Мадоян, острой болью отдалось в сердце: тело Наджафова было изуродовано. Мадоян прикусил обветренные губы, сорвал с головы шапку. Потом подошел к Макрушенко, слегка приподнял его голову: Петр был жив.　

Где-то близко раздался короткий удар, в стороне со свистом пролетела немецкая мина. Загрохотали выстрелы. Гитлеровцы начинали новую атаку.　

Мадоян бережно поднял Петра на руки, тот тихо застонал.　

— Ничего, голубчик, ничего, — проговорил комбат. — Сейчас тебе помогут…　

Идти было тяжело. Мадоян прихрамывал: утром его ранило в ногу. Не выпуская из рук Макрушенко, он часто отдыхал, опираясь о стены. Во дворе разрушенной бумажной фабрики к старшему лейтенанту подбежали два бойца. Они осторожно взяли бронебойщика…　

Раненые находились в подвале под разбитым зданием вокзала. Они лежали на прикрытом соломой цементном полу, стонали, просили пить и беспрерывно звали санитарку Зину. Бойцов было немало, и почти все они не могли двигаться. Те, у которых ранения оказались полегче, не задерживались здесь. Им делали перевязку, и они снова поднимались на привокзальную площадь, снова шли в бой.　

— Тяжелый день сегодня, — сказал Мадоян. — Почти все противотанковые ружья вышли из строя. Немцы, конечно, снова бросят танки. Огапкин — в роте Савельева. Вам, товарищ Шунденко, надо пойти к Лупандину.　

— Ясно. — Шунденко повернулся было идти, но комбат задержал его.　

— Я знаю, товарищ капитан, вы прекрасно понимаете серьезность нашего положения. — Не могу не сказать вам: учитывайте все — люди полуголодные, плохо вооружены, но воля у них непоколебимая. Слово «отступление» — самое ненавистное для них. С таким офицером, как вы, они станут еще сильнее. Я надеюсь на вас. Танки не должны пройти… Я надеюсь на вас!　

Шунденко слушал комбата, всматривался в его лицо. Как изменился Мадоян в течение этих нескольких дней. Лицо осунулось, бледные, бескровные щеки. «Он говорит, что бойцы полуголодные, — рассуждал Шунденко. — Что он сам ел в эти дни?»　

А Мадоян, говоря капитану «Я надеюсь на вас», думал в свою очередь: «Какой, должно быть, крепкий человек этот ленинградец Шунденко, если вчера он отдал свой паек сухарей раненым. Насколько сильны коммунисты! Да разве только коммунисты?!»　

И Мадоян вспомнил то, что произошло утром того же дня…　

К комбату обратился молодой худенький солдат с густыми веснушками на безусом лице. Это был Владимир Охрименко.　

— Товарищ комбат, разрешите?　

— Да, — повернулся в его сторону Мадоян.　

На офицера смотрели доверчивые, широко открытые глаза. Но вот в них промелькнула тень смущения.　

— Товарищ комбат, — нерешительно заговорил Охрименко, — мы тут с ребятами говорили… Вот, возьмите, пожалуйста, это вам…　

Старший лейтенант увидел в руках Охрименко сухарь, и кровь ударила в голову. Это что, солдаты смеются над ним? Почему они отдают свой последний хлеб комбату?　

— Что это значит, рядовой Охрименко? — строго спросил комбат.　

— Да вы не обижайтесь, не подумайте чего плохого… — виновато говорил, будто оправдывался, солдат. — Мы просто хотим, чтобы вы немного поели… Все о нас заботитесь, а сами как…　

Теперь, после этих слов, смущение охватило Мадояна.

«Какие ребята! Сыны мои…» — мысленно повторял офицер. Ему хотелось расцеловать рыжеватого паренька из Курска, горячо обнять всех этих близких, родных людей.　

Но он только вздохнул и сдержанно сказал:　

— Уберите сухарь, Охрименко. Он вам самому пригодится.　

— Вы о нас не тревожьтесь, — настаивал боец. — Ну, вот, к примеру, какая от меня польза? Чем я командую? Одной винтовкой, а вы, товарищ старший лейтенант, целым батальоном! Без меня тут обойдутся, а вот без вас… Вы очень нужны батальону…　

Мадоян стиснул зубы, на глаза навернулись слезы. Чтобы бойцы не увидели их, он поднялся, подошел к Охрименко и крепко обнял его.　

— Спасибо, родной! Спасибо, ребята. А сухарь — сухарь все-таки оставь себе… Ты говоришь — одной винтовкой командуешь. Ошибаешься, дорогой Охрименко. Не маленькое твое дело, а большое. Солдатское дело. Победа на каждом солдате держится. Запомни это. Навсегда запомни! — И он быстро зашагал к штабу.　

6

…Его детство прошло у подножия Арарата.　

В летние дни, перед сумерками, когда на древнюю армянскую землю падает свет заходящего солнца, глазам человека открывается величественная картина: в глубине неба, выше облаков, озаренные лучами, сверкают вечным снегом неприступные вершины двуглавого Арарата. В тихие предвечерние часы яснее видны очертания горы. 14 есть в ее первозданной красоте торжественное утверждение бессмертия Армении, жизненности ее немногочисленного народа, многовековая и славная история которого берет свои истоки в глубине веков.　

Арарат возвышается на стыке государственных границ нашей Родины и Турции. И если на советской стороне, на том берегу Аракса, где развевается красное знамя, народ обрел счастье и справедливость, то там, за Араратом, трудовые люди живут в нужде и бесправии.　

В турецкой Армении, в селении Керс, в доме крестьянина Карпа Мадояна в 1906 году родился Гукас. После него в семье появилось еще четверо детей.　

Село окружали богатые, пышные луга, яблоневые и персиковые сады, виноградные плантации. Весной, когда маленький Гукас любовался бело-розовыми и сиреневыми лепестками цветущих деревьев, весь мир лежал перед мальчиком, как огромный сад, до конца которого никогда нельзя было дойти.　

Отец и мать брали с собой Гукаса на полевые работы, и мальчик рано познал тяжелый крестьянский труд. Иногда отец сажал сына на плечи и легко проносил его по горным тропинкам. Чтобы не упасть, Гукас крепко обхватывал руками загорелую шею отца, весело смеялся, и ему казалось, что он летит над землей. Под ногами мелькали низкорослые зеленые кустарники, а высоко над головой колыхалось безоблачное летнее небо.　

Отец легко опускал Гукаса на землю.　

— Это твой заработок, сын мой, — шутя, говорил он. — Вырастешь, понесешь на руках отца!　

— Тебя не поднимешь, папа. Ты тяжелый, — уклончиво отвечал Гукас, а в душе радовался тому,