Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

забрал Алешу, как одного сына, и уехал, обещая, что через неделю за нами приедет. Мы устроились пока ничего. Утром я и мой двоюродный брат Миша ходили на базар и помогали тете Мане, тете Тане и бабушке готовить обед и убирали комнаты; у нас их было три и четвертая кухня, потому что я, Миша и Георгий, которого звали дома Горой, мой двоюродный брат, были самые большие.

Время подходило к осени, хотя было еще тепло. Неделя прошла, но за нами не только не приехали, но и не прислали письма. Прошло три месяца, и наконец мы получили письмо; папа заболел тифом, но выздоровел, а теперь заболела мама испанкой с осложнением, воспалением легких, и брата пока отдали к знакомым. Мы стали чаще получать письма, но потом перестали. Становилось все холодней и холодней, уже выпадал снег, дров было мало, и мы часто сидели в холодной комнате.

Остался месяц до Рождества. В один серый холодный день к нам в комнату вошел казак и сказал бабушке, что он за ней приехал, потому что мама очень больна. Бабушка была очень взволнована и начала плакать, ее стали утешать и сказали, что маме лучше, но бабушка все время говорила, что мама умерла; ее стали уверять, что нет. И бабушка стала собираться; в это время пришла тетя Маня и тетя Таня, стали ей помогать и просить, чтобы меня взяли; они говорили, что меня, как старшую, надо взять, бабушка согласилась, я вытерла слезы и стала одеваться. Мы сели в вагон. Поезд тронулся, и мы поехали.

Приехали мы вечером, было очень темно. Мы взяли извозчика и поехали. Я думала, что мы сразу поедем к маме, но оказалось нет, мы поехали к тете Але на квартиру. Бабушка все время плакала. Наконец мы приехали, слезли с извозчика и пошли по лестнице. Когда мы вошли в комнату, то я видела, как тетя Аля быстро схватила скатерть и что-то закрыла; я никак не могла понять, что она так быстро закрыла. Нас посадили пить чай, но я не хотела; тогда меня уложили спать, но только я стала засыпать, как услышала, что бабушка начала громко плакать, я вскочила с кровати и бросилась к бабушке. Когда бабушка увидела меня, то она сказала мне, что мама умерла, я стала реветь. Тетя Аля налила валерианки, но я так сильно бросила рюмку, что она разбилась и вся валерианка вылилась на пол. Я стала плакать, но меня начали утешать и сказали, что если я не перестану плакать, то меня не возьмут хоронить маму, я успокоилась и пошла спать. Утром, когда я проснулась, я оделась и с тетей Алей поехала к маме. Когда я приехала, то над мамой что-то читали и пели. Меня подвели, и я поцеловала маму в венчик, который у ней был на голове. Когда над мамой кончили читать и петь, ее подняли и понесли в церковь отпевать. Когда маму отпели, то ее понесли хоронить. После похорон мы уехали на свою квартиру.

Через 3 недели наступило Рождество, я и Алеша, мой брат, провели Рождество плохо, было очень скучно. На 2-й день Рождества приехали мои сестры, которые оставались в Тихорецке, тетя Маня и тетя Таня. Через 2 недели мы уехали в Поти. Ехали мы на парусной лодке, там было очень плохо, не хватало хлеба и воды; мы ехали очень плохо и очень долго, нас приносило к советской земле, все молились Богу, через полчаса стал подниматься густой туман, и мы благополучно приехали в Константинополь. Папа нанял квартиру, и мы переехали с лодки в нее. Мы прожили в Константинополе 4 дня, потом папа сказал, что он нас отдаст в приют, а бабушку в больницу, потому что она очень заболела. Когда нас отдали в приют, то я сначала очень боялась, но когда я освоилась, то перестала бояться.

Один раз папа приехал к нам и сказал, что бабушка умерла. Мы очень плакали. На другой день я заболела свинкой и болела 1 1/2 месяца. После эпидемии весь приют переехал в Эренкей, там было нам очень хорошо, мы ходили купаться каждый день. Потом меня и мою сестру Валю взяли в другую гимназию на остров Проти. Сначала папа к нам приезжал через воскресенье, потому что он ездил к другим моим сестрам и брату. Потом мои сестры и брат уехали в Бельгию, а я и Валя остались на острове Проти. В один прекрасный день папа нам объявил, что он уезжает в Китай, где будет зарабатывать деньги, и когда заработает, то за нами приедет. Потом папа уехал и стал довольно часто нам писать. Теперь папа ходит на лекции, чтобы быть шофером. И когда он заработает денег, то он за нами приедет.

Теперь я не знаю, что будет в будущем. А пока я живу хорошо. Когда нам объявили собраться в классы в 10 часов, то я думала, что будут давать четверти или будут читать отметки, но оказалось ни то и ни другое, а надо описать свою жизнь. Вот я и описала, как могла. Пока всего хорошего. Больше нечего писать. До свидания.

Жаворонкова И.

В 1917 году я жила со своими родителями в имении, которое находилось в нескольких верстах от города Ельца. Мне было тогда семь лет. В это время в России была уже революция. Но мы некоторое время жили там. У нас был большой сад, посреди которого стоял дом. Имение наше находилось на берегу реки Сосны. У нас также была мельница белой муки. С 5 лет я умела уже говорить по-французски, и когда мне исполнилось 8 лет, то меня отправили учиться в Москву во французский пансион Св. Екатерины, где я осталась одна. Папа и мама ко мне приезжали очень редко, а на большие праздники меня брали в отпуск знакомые. Однажды перед Рождеством приехала ко мне мама и забрала меня в отпуск, но так как в Москве уже были страшные беспорядки и большевики всех притесняли, то мама решила меня увезти из Москвы на некоторое время домой. В это время папа и мама уехали уже из имения и жили в Ельце; после Рождества меня не отвезли обратно в Москву, и я осталась жить с папой и мамой. В имении мы больше не могли жить, там крестьяне врывались в имение, воровали все, рубили деревья, портили и ломали все, что им попадалось под руки.

В Ельце мы сперва жили спокойно, но потом большевики стали