Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

но во всяком случае я имела очень смутное понятие о них. Только особенно сильно мне врезалось в память, как у офицеров снимали погоны. Помню также толпы солдат и рабочих с красными знаменами и пение Марсельезы. Помню частые обыски в нашей квартире, производимые солдатами с винтовками за плечами, с угрюмыми и озлобленными лицами, но я тогда никак не могла понять, что неужели это те самые «милые солдаты», которым, учась в гимназии, я вместе с другими ученицами посылала подарки на фронт и писала письма, полные верой в их героизм и любовь к Родине. После прихода большевиков, до самого прихода генерала Шкуро, мы прожили в вечном страхе, что вот придут большевики и арестуют папу или нашего родственника офицера.

Из дома приходили печальные вести; убивали наших родственников, дядя сидит в тюрьме, тетю и старую бабушку водили под расстрел, но почему-то оставили в живых, а нас умоляли не возвращаться.

Однажды я проснулась от оглушительной канонады. Оказалось, что генерал Шкуро со своим отрядом занимает город. Большевики отстреливались, но среди них уже началась паника. За нашей дачей была гора, и оттуда стрелял отряд Шкуро, а напротив, в Нарзанной галерее, засели большевики и отстреливались; таким образом, наша дача попала под перекрестный огонь. Оставаться наверху было опасно, и мы вместе с другими обитателями дачи перешли в подвал. Шкуро занял город, но продержался недолго, и мы бежали вместе с его обозом.

Весь путь от Кисловодска до Екатеринодара мы совершили на телегах, а иногда и пешком. В Екатеринодаре была добровольческая власть, и наша жизнь постепенно начала налаживаться. Я и сестра опять начали учиться, но вот опять большевики подступили к нашему городу, и нам пришлось совсем уехать из России.

Через год после приезда в Константинополь я поступила в британскую школу, где и учусь в настоящий момент.

Улагай Ф.

В начале революции я жила в Екатеринодаре. Тогда я была слишком маленькой, чтобы понимать все значение этого события. Видела только, как ходили по городу рабочие с красными флагами, на которых большими белыми буквами было написано «Да здравствует свобода», «Пролетарии всех стран, соединяйся», и пели Марсельезу. Многие наши знакомые радовались, говоря, что теперь настало время отдыха русского народа. Но для меня это все было непонятно, а от криков народа и пения Марсельезы было жутко. В городе ходили слухи о том, что армия бежит с фронта. Солдаты убивают офицеров. Дома очень беспокоились о судьбе моего брата, который был в Северском полку.

В 1918 году мы уехали из Екатеринодара в имение великого князя Сергея Михайловича, Вардано. Мой папа был управляющим при имении. Вскоре после нашего приезда мы узнали, что большевики заняли Екатеринодар. Добровольческая армия отступала, до нас стали доходить тревожные слухи, и наконец мы узнали, что Туапсе занято большевиками; значит, не сегодня, так завтра они могут прийти сюда. Чем ближе приближались большевики, тем окружавшие нас в имении рабочие становились все наглее и своевольней и под конец пришли к моему папе и заявили ему, что если он хочет, то может остаться в имении, но начальником он теперь быть не может, так как теперь все равны, и что власть должна перейти в руки рабочих. Папа решил в имении не оставаться и при первой же возможности оттуда уехать.

Большевики приближались все ближе и ближе. И вот в один прекрасный день мы увидели по дороге в имение автомобиль. И первое, что нам бросилось в глаза, это были ружья, торчавшие из автомобиля во все стороны. Оказывается, что это был отряд большевиков, посланный для обыска имений. Вернее сказать, это была банда матросов, вооруженная с ног до головы, со зверскими лицами. Они сразу же отправились в комнаты для обыска, главным образом оружия. Забрав все, что им было нужно, большевики заявили нам, что если через неделю мы будем в имении, то нам придется распрощаться с нашей жизнью. После их отъезда мы решили немедленно выехать в ближайший черкесский аул. В ауле нас встретили очень радушно, ухаживали, как за гостями. В ауле нам пришлось прожить шесть месяцев. Пока большевики под натиском Добровольческой армии не отступили. Помню очень хорошо тот день, когда мы уезжали из аула, полные светлых надежд на будущее. Правда, дома почти что ничего не осталось, все разграбили большевики, но сознание того, что я дома, было для меня дороже всего.

Но не долго пришлось нам отдохнуть. Добровольческая армия начала опять отступать, и большевики вновь подступали к Екатеринодару. Нам нужно было немедленно бежать. Мы кое-как, второпях, собрали свои вещи и выехали в Новороссийск, где погрузились на грузовой океанский пароход. Конечно, путешествие наше было с огромными лишениями и неудобствами. Поместили нас в грязный, темный трюм. Питание было отвратительное и, вдобавок, нас перед входом в Босфор застала ужасная буря, так что мы едва остались живыми. Измученные, наконец мы подошли к Константинополю.

Издали, с парохода, мне Константинополь казался каким-то сказочным городом, в особенности вечером. Но, наверное, если бы я знала заранее о тех горестях и лишениях, которые нам пришлось перенести в этом городке, он не казался бы мне таким сказочным. И действительно, полтора года прожила я в Константинополе до поступления моего в британскую школу, и за эти полтора года не было ни одного дня, который бы я вспоминала с радостью.

Венчаславская Ю.

Воспоминания 1917–1924 годов

В то время мы жили в Москве, и после экзамена за 4 класс, едва успела я перейти в следующий класс, как пришлось мне и маме ехать в Севастополь, так как там мой отчим был командиром тральщиков «Дуная» и «Мечты» (не помню, какого раньше). Насилу мы устроились в поезд третьего класса и с трудом добрались до Севастополя. В начале революции чернь (несмотря на наше волнение) довольно хорошо относилась к офицерам, но когда матросы стали придираться к ним и хотели требовать, чтобы командиры выходили с ними на работы, мой отчим уехал в Херсон, чтобы поступить на коммерческий пароход. Его отъезд был очень счастливым, так как в то время чернь стала убивать офицеров и без него приходила к нам и искала его; матросы приходили и делали обыски и многое воровали, помню я, как однажды мною был спрятан под пальто кортик отчима во время такого обыска.

Много пережили мы волнений и лишений в то ужасное время. Наконец после эвакуации в Новороссийск, где все голодали и жили почти на улице, и возвращения в Крым при власти Врангеля, мы немного отдохнули