Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Саратовской губернии. Не помню как, но мы узнали, что в России произошла революция. Мой папа в это время не жил с нами, так как после германской войны он не приезжал к нам, и мы про него ровно ничего не знали. Жила я с мамой, старшей и младшей сестрой. Сразу после революции в нашем городе не было большевиков, и моя старшая сестра служила сестрой милосердия у добровольцев на пароходе. Когда большевики занимали город, сестры с нами не было; мы очень беспокоились, был страшный обстрел города. Т<ак> к<ак> мы жили в переулке, в котором были только маленькие домики, кроме нашего и соседнего, все жители переулка собрались к нам в дом, в подвал. В соседний дом попал снаряд, который все разбил в доме, но мы, сидя в подвале, миновали обстрел благополучно, правда не очень спокойно, так как ровно ничего не знали о судьбе нашей сестры. На следующий день мы получили письмо от нее, где она писала, что они доедут до Твери и дальше не поедут, так как подойдет подкрепление, но судьба распределила не так.

Недели через две, вечером, мы сидели спокойно в доме и занимались каждый своими делами, вдруг послышался стук в дверь и мужские голоса; оказалось, что пришли к нам с обыском. Придя в дом, первым делом большевики выгнали меня и сестру младшую на двор, и что делалось в доме, мы, сидя на дворе, ничего не знали, только слышался шум. Часа три спустя к нашим воротам подъехали подводы, и большевики стали выходить из дома, на них были надеты военные мундиры, которые они взяли из сундуков, находившихся в нашем доме, у нас было особенно много в доме военного обмундирования, потому что этот дом был моей бабушки, и поэтому вещи моих дядей находились все у нас. Эполеты и погоны были развешаны на уши лошадей, и в таком виде они уехали. Мы думали, что они больше не приедут, но было не так, на следующий день они опять явились, но тут уже они стали говорить, что эту ночь у нас ночевали офицеры, и они требовали, чтобы мама им сказала, где офицеры находятся; ну, конечно, мама ничего не могла сказать, и они ей даже сказали, что если она не скажет, то пускай начинает молиться Богу, и они уже хотели вынуть револьверы, как в это время в комнату вбежала подруга моей сестры старшей, и она загородила маму собой и запретила стрелять; они, конечно, ей повиновались, потому что она была жена комиссара. После этого большевики еще несколько раз приходили, но не трогали больше маму. Один раз они пришли ночью, был опять обыск, и у мамы с пальца стянули кольцо обручальное. Мама их просила, чтобы они отдали, но они не соглашались, в это время подошел один большевик и спросил мамину фамилию, и через некоторое время он принес мамино кольцо. Оказалось, что он был папин сослуживец еще во время германской войны. Больше к нам с обыском не приходили. Через некоторое время у нас потребовали сдачи дома, и нам пришлось переехать к знакомым.

Однажды мама куда-то ушла и, придя, принесла письмо от папы; оказалось, что оно было подложено к нам под дверь; папа нас звал в Нежин. После долгих хлопот нам удалось выехать; ехали мы без всяких приключений, конечно в товарном вагоне, в грязи, половина наших вещей пропала. Приехав в Нежин, нас встретил какой-то человек, который, нанявши извозчика, проводил нас до какого-то дома, там нас встретил какой-то человек. Оказалось, что это был папа. В то время, когда мы были в Нежине, то были там большевики. До встречи с нами папа сидел в тюрьме в Нежине; узнав, что он офицер, его хотели расстрелять, и однажды к нему в тюрьму пришел какой-то большевик с плетями, но, подойдя к папе, он вдруг остановился и стал просить извинения у папы; оказалось, что он, когда мы жили до германской войны в Сибири, в Благовещенске, он был у нас главным конюхом, а теперь сделался комиссаром, заведующим чрезвычайкой. Через день папу выпустили из тюрьмы. Когда мы приехали к нему, там были большевики, но через некоторое время вступили добровольцы, которые продержались в Нежине всего лишь с неделю. Когда они выходили из Нежина, мы тоже с ними эвакуировались.

Должны мы были ехать в Ростов, но не доехали и остановились на станции Амвросиевке. Прожили мы в Амвросиевке с полгода; однажды ночью за нами приехал папа, который жил не с нами, потому что он служил в Ростове. Утром мы выехали из станицы. Ехали мы очень неспокойно, на день было по несколько пересадок. На второй день Рождества мы утром подъехали к станции Гниловской, это последняя станция перед Ростовом. Был приказ, чтобы все выходили из вагонов и шли пешком через Дон, потому что сзади наступали большевики, а в Ростове были также большевики. И нам пришлось идти пешком с мешками за плечами через Дон; мы прошли верст 14, и, подойдя к станции Канал, мы переночевали у кого-то в избе, наутро уехали в Екатеринодар, где, прожив неделю, уехали в Новороссийск, где, проживши два месяца, мы эвакуировались на Принцевы о-ва на пароходе «Брюэнт»; мы ехали в трюме, в грязи, без папы, так как папе его дела не позволяли уезжать.

Мы приехали на Антигону, где прожили 1 1/2 года; на Антигону к нам приехал папа, а там же мы получили письмо от старшей сестры, про которую мы не знали четыре года. С Антигоны мы переехали в Тузлу; там мы жили в бараках. В Тузле с мамой и папой я с сестрой прожила всего с месяц, так как поступили в British School for Russian Girls. В Тузле школа была полгода, а потом переехала на о-в Проти, на один из Принцевых островов, где я живу до настоящего времени.

Ермолаева Е.

Революция

В 1917 году я жила с мамой и с папой в Воронеже. Папа служил в Кадетском корпусе. Я и Женя тогда еще не учились, так как мы были тогда еще маленькие и не могли нигде учиться; дома мы учились со своей мамой и подготавливались в младшие классы гимназии.

Однажды, когда папа был в городе, в корпус пришли солдаты и ходили по всем квартирам, отбирали оружие и арестовывали офицеров. Когда пришли к нам и спросили маму дать все оружие, мама дала все, что было из папиных шашек, револьверов и все остальное оружие. Мама