Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

разбиты большевиками. Через некоторое время мы немного устроились. Папа поступил на службу, и его перевели в Екатеринославскую губ<ернию>. Там я училась в гимназии полтора месяца. В это время большевики начали подступать к Екатеринославу, и мы должны были бежать в Керчь, на этот раз уже захватив с собой все наши вещи.

Года через полтора мы должны были бежать за границу, в Турцию, где всех русских беженцев отправили в лагерь «Тузла», недалеко от Константинополя. Через некоторое время желающих начали записывать ехать в Бразилию. Мы также записались. В это время в Тузлу приехала британская школа, куда меня определили. Но когда предложили ехать в Бразилию, то меня взяли из школы. Наконец на Вербное воскресенье нас посадили в поезд и привезли в Константинополь, где нас посадили на пароход «Рион». Вечером мы выехали из Константинополя. Мы заезжали в Галлиполи и Лемнос и брали с собой еще людей, которые также хотели ехать в Бразилию. Пароход, на котором мы ехали, был очень старый, и поэтому мы двигались черепашьим шагом. В конце концов пароход совсем остановился, потому что испортились котлы. Некоторое время спустя нас подобрал проходивший пароход и на буксире довез до Мессины, итальянского городка. Оттуда нас повезли на остров Корсику, где нас высадили и устроили для нас лагерь, в котором мы жили несколько месяцев. Жить там было очень трудно, так как работы папа найти не мог и нам приходилось голодать. Наконец нам сказали, что в Бразилию нас не повезут, и предложили ехать обратно. Мы, конечно, с радостью согласились. Приехав в Константинополь, нас разместили по общежитиям, а меня и брата устроили в британскую школу.

6 класс

Сазонова Люба

До 1917 года жизнь моя прошла хорошо. Я теперь с радостью перебираю в памяти свои прошедшие детские годы. Но уже с начала 1917 года жизнь моя приняла другое направление; с этого года мы уже не имели определенного места в России, все время кочевали, большевики нигде не давали нам покоя.

Долго нам пришлось переезжать с места на место, но вот удалось наконец опять попасть в свой родной город Киев. В 1919 году я поступила в гимназию. Только мы успели кое-как устроиться, как папу просят поехать в Ростов с казенными бумагами, папа должен был ехать; с этих пор папу я больше не видела. Я очень хорошо помню последний день, проведенный в Киеве. Утром мы встали как всегда, и никто из нас не предчувствовал, что в этот день нас постигнет большое несчастье. Мы знали, что большевики не так близко, и потому никак не могли их ожидать в этот день. Мы жили тогда в деревне поблизости от Киева. Брат мой был военный и после ранения жил с нами, так как после этого его признали больше не годным к военной службе. Прислуга, вернувшись с базара, сказала, что на улицах очень беспокойно и что все только и говорят о большевиках, и выстрелы стали слышны все больше и больше. Мама стала страшно волноваться и пошла узнать, правда ли, что большевики так близко, мама очень скоро вернулась и сказала, что большевики, по всей вероятности, должны сегодня занять Киев.

Мы все этой ужасной новостью были так поражены и взволнованы, что не знали, на что решиться; остаться у большевиков или бросить все и бежать от них. Но чтобы бежать, нужны были большие средства, а у нас их не было, все, что мы имели ценного, мы уже давно продали, а часть при обысках у нас отобрали. Наконец, после долгих разговоров, было решено, что нельзя оставаться у большевиков, но так как нас было довольно много: мама, брат и еще три сестры и я, – то мы решили разбиться на 3 группы; две старших сестры, мама с сестрой и, наконец, я с братом, и все мы должны были направить свой путь в Ростов, к папе.

Помню, как долго я плакала, когда прощалась с мамой. Мне так не хотелось разделяться с ней, я как будто чувствовала, что больше не увижу ее. Ехать с братом мне пришлось в самых тяжелых условиях, теснота была ужасная, а иногда несколько верст приходилось проходить пешком и по целым дням ничего не есть. В таких ужасных условиях нам пришлось быть больше месяца. В один из таких печальных дней мы слышим, что Ростов тоже уже взят большевиками. Брат не знал, куда же мы должны теперь направиться. Вдобавок ко всем нашим несчастьям я заболела тифом. Дальше я ничего не помню, что было со мной; тиф был у меня в сильной форме, и я была без сознания. Я пришла в сознание, когда я уже лежала в больнице, я долго не могла понять, как я попала в нее, потом я узнала, что эта больница находится недалеко от Симферополя и что брат мой тоже болен тифом и лежит в лазарете. Мне пришлось пролежать в госпитале тогда целый год, а брат мой выздоровел скоро и поехал в свой полк, а меня оставил на попечение доктора, который знал нас еще в России. Я получила от брата несколько писем, из которых узнала, что он опять хочет служить России и мне предлагает ехать туда, к нему, на фронт и быть в обозе. Когда я показала письмо доктору, он ни за что не захотел меня отпустить в обоз, говоря, что я еще совсем не оправилась после болезни, а мне так хотелось к брату, я боялась оставаться без родных в чужом, не знакомом мне городе. Но пришлось послушаться доктора, он говорил так убедительно.

Я вышла из госпиталя и жила в общежитии. Брат прислал мне денег, на которые я должна была купить себе учебники и заниматься. Я купила и понемногу занималась сама. Так прошло несколько месяцев; я начала уже привыкать к своей одинокой жизни, как вдруг я слышу от окружающих, что Симферополь сдают большевикам. Пришел ко мне доктор и сказал, что он не может оставаться у большевиков, должен обязательно уезжать за границу и меня определяет в приют в Симферополе, из которого через несколько дней меня перевели в британский приют, в котором я теперь и живу.

С этим уже приютом я попала сюда, за границу, и живу в нем уже год; здесь я отдохнула от всего того, что мне пришлось пережить за эти три года, и в прошлом году стала получать письма из России, что все они остались в России и живут в Киеве, кроме брата,