Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

грустно и сказал, что это воля всевышнего Аллаха! Мне стало грустно и чего-то жаль. Я обратилась к папе и спросила, где мама? Папа сказал, что она у тети и что скоро придет; если я устала, то пошла бы спать. Он позвонил, пришла наша любимая горничная, которая жила у нас с детских лет. Я попрощалась с папой и со стариком князем и пошла спать. Она меня уложила спать и ушла; мне было жутко спать дома одной в комнате, я в первый раз в жизни начала бояться чего-то невидимого. Ночью спали неспокойно.

Я утром встала и пошла к маме. Обняла ее, спросила, где Женя и Куку. Мама сказала, что они у тети. Я спросила маму, отчего она такая грустная. Мама мне ничего не ответила. Я спросила, нет ли писем из Эривани, она сказала, что есть и что сестра приедет в будущее лето. На другой день я пошла в гимназию, и все пошло по-старому.

Меня поразило, что солдаты снимали с себя медали и вешали их собакам.

У нас в гимназии был большой портрет императора Николая, сняли этот портрет. Гимназистки почти все носили красные банты.

Скоро наступил 1918 год. И весной приехала сестра с мужем. Бедный Керим жил с нами недолго, уехал на Царицынский фронт, он был командиром 2-го Конно-Кабардино-Горского полка. Его скоро убили на фронте и привезли домой и похоронили. Скоро мы уехали в аул к тете; взяли с собой то, что могли, а дом оставили.

В скором времени в Нальчик пришли большевики, а оттуда и в аул. К тете; перед ихним приходом мы все вещи и ковры зарыли в землю, но видал сын одного из наших «аталиков». Все наши драгоценности и ковры забрал, и мы остались ни с чем.

Большевики всячески притесняли нас, в особенности нам доставалось от большевичек, которые смеялись над нами и говорили, что теперь мы будем жить так, как они жили при царе, а они будут жить, как мы. Моя мама всегда так хорошо обращалась с прислугой, никогда я не помню, чтобы она приказала что-нибудь, всегда просила. Вдруг одна противная большевичка говорит ей: «Довольно вы пожили барами, теперь наша очередь, а ну-ка поработайте нам, как мы вам!» Бедная мама ничего ей не ответила. Она никогда в жизни не работала и вдруг должна работать этой старой ведьме. Я подбежала к этой большевичке и ударила ее сзади, да так сильно, что она упала и закричала. Мама испугалась за меня, а старуха встала и накинулась на меня, но я убежала домой и закрыла дверь на ключ и начала смотреть из окна; я боялась, что она что-нибудь сделает мамочке, но она грозила мне кулаками и обещала мне, что у нее сын большевик, что она скажет ему, а он расстреляет меня. Я показала ей язык, она еще больше озлилась и ушла; мы скоро уехали оттуда домой, приехали в город, остановились на квартире, на другой день пошли осматривать наш дом. Боже, что это из себя представляло: стекла разбиты, двери выломаны, мебель сожжена, зеркала разбиты, в саду деревья срублены, дорожки истоптаны. Я даже не верила, что это наш дом.

Потом в скором времени приехали белые из Кубанской области, с ними и папа, пожили полтора месяца, а потом была эвакуация по Военно-Грузинской дороге. Нас обстреливали ингуши, были и убитые. Приехали в Грузию, нас там встретил дядя, князь Мушни Дадиани; жили мы у дяди хорошо до тех пор, пока большевики не пришли в Грузию. Дядя уехал в Сванетию, а мы приехали в Константинополь.

Наконец я поступила в Британскую школу, где живу спокойно и учусь.

Трахова А.

В 1917 году я жила в г. Екатеринодаре. Мне было 9 лет. Когда произошла революция, я хорошо не помню; помню только, что я услыхала, что царя уже нет, что произошел переворот, но что именно это значит и что может потом быть, я не понимала. Мне нравилось, что по улицам ходят толпы с красными флагами и плакатами и почти у всех в петлицах красные банты. Нравились мне также революционные песни, напечатанные на маленьких листках, которые раздавали всем на улицах, в особенности похоронный марш. Кроме этого и того еще, что на улицах уже не было городовых, я ничего нового не замечала.

Летом мы поехали в Кисловодск. Мы ехали на три месяца, но так как вернуться домой мы не могли, потому что дороги были заняты большевиками, пробыли там два года. Из Екатеринодара нам писали, что там большевики, что они разграбили наш дом, чуть не расстреляли дядю и убили многих знакомых. Однажды утром мы узнали, что Кисловодск занят большевиками; все удивлялись, что они пришли так тихо, думали, что они сейчас же начнут всех арестовывать и убивать. Но они ограничились только тем, что произвели обыски, и то очень вежливо. Но так было только вначале; через несколько месяцев действительно начались аресты; большевики являлись по ночам и забирали в чрезвычайку тех, кого подозревали в контрреволюции. В гостинице, где мы жили, жил один бывший офицер, который стал комиссаром поневоле, и он защищал нас перед большевиками, и благодаря ему из нашей гостиницы никого не арестовали. Самый свирепый был один матрос, он всегда ходил в кожаной куртке, в которой, как потом узнали, были зашиты награбленные им драгоценности. Его больше всех боялись, он арестовал многих офицеров, их провели в парк и расстреляли, и на том месте осталось большое кровавое пятно.

К нам приехал один родственник офицер, он переоделся солдатом и так пробрался в Кисловодск. Чтобы большевики при обыске не нашли его шпор и офицерских пуговиц, он их занес в парк и бросил в траву. Говорили, что наступает отряд генерала Шкуро и что он скоро, наверное, займет Кисловодск, но мы этому не верили, думали, что это только слухи.

Как-то утром мы услыхали выстрелы; нам сказали, что это пришел генерал Шкуро. Его отряд занял Крестовую гору, как раз позади нашей гостиницы, и стреляли в большевиков, а большевики отвечали им из Нарзанной галереи, которая была напротив, и пули перелетали через нашу гостиницу, и некоторые застревали в дверях. Мы спустились в нижний этаж и собрались все в одной комнате. Несколько часов продолжалась перестрелка, а потом все утихло. Шкуринцы заняли город; они были в шапках, на которых были белые перевязки, но им сначала не верили, что они добровольцы, а думали, что это большевики нарочно переоделись, чтобы узнать, кто обрадуется их