Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

погреб. Над нашим домом стали пролетать бомбы. Большевики бежали через наш сад. Было очень страшно, я ужасно боялась, когда пролетали бомбы. Потом перестали стрелять, мы стали выходить из погреба и стали выносить все вещи. На другой день к нам пришли обыскивать. У нас сначала обыскивали в доме, а потом пошли в сарай, а мама там зарыла папину шашку. Большевики стали рыть землю как раз в этом месте, где мама зарыла шашку. Шашка была завернута в войлок темного цвета, похожа была на землю. Большевики уже стали ее вырывать, но когда ее вырыли, то не заметили и бросили с землей. Когда большевики ушли, то там был один старый сторож, он стал зарывать эту яму, то увидел что-то длинное, он испугался и понес маме. Мама, чтобы сторож не знал, что эту шашку зарыла она, то она сказала, что хочет купить эту шашку и дала ему несколько рублей. Он был очень рад, что отделался от этой шашки. Потому что он боялся, что большевики могут у него найти ее.

Потом мы стали переезжать из города в город от большевиков. Потом мы приехали в Новороссийск и там жили в общежитии. Там я заболела сыпным тифом, мама тоже была больна сыпным тифом, и брат тоже был болен. Мы из Новороссийска эвакуировались в Турцию. Мы ехали на пароходе «Бруэн», а папа остался в Новороссийске. Мы ехали несколько дней.

Длусская Ксения

Мои воспоминания с 1917 года

В 1917 году мы жили в городе Николаеве. Мой папа служил в гарнизонном госпитале, и мы жили рядом с госпиталем. Я помню, как пришли немцы, и мы прятались в подвале, потому что мы жили на 3-м этаже, и пулей уже пробило окно, и нас могло бы убить. Потом я еще помню, как должны были прийти большевики, и мы хотели уехать. Мы уже купили билеты на пароход «Баку» и уже сели на пароход, и он должен был на днях отойти, но мы с Маней заболели корью, и нам с мамой пришлось остаться, а папа уехал. Он, когда прощался с нами, то плакал и сказал, что через 3 месяца он вернется, но прошло много время, а папа не вернулся, и мы даже не знали, где он.

Один раз к нам пришла одна девочка, дочь доктора, и сказала, чтобы мама пришла к ним. Мама пошла, и мы с нетерпением ожидали ее, но вот она вернулась и принесла целую корзинку провизии и письмо от папы; она сказала, что папа живет в Константинополе и что турки, которые привезли нам письмо, должны нас взять с собой, но они сказали, что они взять нас не могут, потому что они приехали на лодке, и так как дело было осенью, то мы могли потонуть, и они сказали, что приедут весной и возьмут нас. Но они нас обманули.

В Николаеве был голод, и мы голодали. Мама отдала меня в детский дом, мне там понравилось. В этом детском доме было 20 человек детей, и принимали туда только до двенадцатилетнего возраста; мне было двенадцать лет. Там были две девочки моих лет, и я с ними подружилась. Но я там была недолго, как только мама получила посылку, она меня взяла домой, и мы уехали в Одессу. Мы думали, что сразу уедем, но нас не отпустили и сказали, чтобы папа приехал в Россию. Нам пришлось еще целый год жить в Одессе, но вот мама дала денег одному коммунисту, и он нам выдал паспорт. Мы сели на греческий пароход и поехали. Мы ехали два дня и вдруг приехали вместо того, чтобы в Варну, в Румынию; там мы стояли 5 дней и потом приехали в Варну, а из Варны мы сели на английский пароход «Альбатрос» и приехали в Константинополь и там 5 дней стояли в карантине. Там нам прививали оспу, потом мы еще стояли 2 дня на рейде.

Но вот уже можно было съезжать с парохода, но мы ждали папу, который должен был нас встретить; к пароходу подъезжали лодки, но папы не было, но вот мы услыхали, что кто-то кричит: «Ксенечка, Манютка», – это был папа, он очень изменился. Папа взял, посадил нас на лодку, и мы поехали; потом мы ехали на автомобиле. Я очень боялась, что нас раздавит. Я пожила два месяца дома, и папа сказал, что нас надо отдать учиться; и меня, и сестру отдали сюда, на Проти.

Мне здесь очень нравится, и я не скучаю. Мама приезжает ко мне каждое воскресенье, скоро будут отпускать, и я поеду домой. Конец.

Kishisheva F.

1917 год, мы жили в городе Армавире. Папы в это время не было, он уехал в Екатеринодар лечиться.

Я училась в женской гимназии, была в 1 классе. В один прекрасный день началась стрельба. Это наступали большевики, борьба продолжалась целый день за городом, около русского кладбища. Кадеты начали отступать, и скоро никого не было, начали со всех сторон появляться противные оборванные большевики, нахальным образом входили в дома, разбивали окна магазинов и грабили. На второй день пришли к нам во двор со своим обозом и поселились у нас. Мама, конечно, ничего не могла им сказать, так как они все делали нахально. В этот же день около 8 часов вечера пришли комиссары, на которых было противно смотреть; они спрашивали у меня, где мой папа. Мама им сказала, что он умер. Потом начали обыскивать, с буфета хватать всякое вкусное съестное, потом еще отобрали много разных вещей, у мамы с ночного стола взяли золотые часы, которые забыла спрятать с другими своими драгоценностями.

Через месяц опять началась война. Кадеты были на Фортштадте и оттуда стреляли прямо в город; с горы кадеты пускали табун лошадей, чтобы напугать их, и потом сразу начали наступать, и борьба началась около рощи и продолжалась не очень долго, и большевики начали постепенно отступать, и мы, конечно, все сидели в погребах, потому что пули летали со всех сторон; у нас все окна были разбиты. Мама все время выходила, смотрела через щели забора и увидела, что на лошадях едут, но без погон. Мама испугалась, думала, что еще большевики здесь, потом начали появляться обозы, и увидели трехцветный флаг; тогда все успокоились, выходили все из погреба и встречали их с радостью. Мама и наши квартирантки встречали их очень хорошо, так как у нас был очень большой двор; всегда останавливались у нас. К нам пришли офицеры, всегда обращались очень вежливо, с ними же