Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Занимаюсь я довольно хорошо и хочу скорей окончить гимназию и быть учительницей.

1 класс

Морозова 3.

Когда началась революция, я жила в одной крепости, которая поблизости Керчи. Она называлась Еникале. Как я поступила в гимназию. Я училась очень плохо в старшем приготовительном классе. Когда стали носиться слухи о большевиках, я очень боялась. Многие стали уезжать. Но папа мой не хотел уезжать. Но когда начала грозить очень сильная опасность, мама не захотела больше оставаться. Мы начали укладываться в тот же день, когда мой старший брат был именинник; его зовут Владимир. Когда мы шли в церковь, то все деревенские люди кричали, что очень рады, что большевики придут. Но вот наступил день нашего отъезда. Мы поехали на дрожках. Мне было очень страшно, ведь я была очень маленькая. Мы ехали, кажется, осенью; было холодно. Нам, кажется, грозила какая-то опасность, когда мы проезжали мимо какой-то станции. Но все прошло благополучно. Мы стали подъезжать к Керчи утром. В самом городе я никогда не была. Когда мы подъехали к пристани, то увидели много всяких подвод. Дальше я не помню. Только помню, мы погрузились на пароход. Когда мы перешли, то поместились на палубе. На этом пароходе было сначала очень мало воды. Пароход этот назывался «Мечта». Нам пришлось пережить качку, меня сильно качало, я ничего не ела. Там было три трюма. Потом мы перешли в трюм № 3. Там меня снимали, я была в своем белом капоре. Когда мы ехали, у нас на пароходе умерла старуха, ее завернули в мешок и бросили в море.

Наконец мы приехали в Константинополь. Но мы не высадились в городе, а поехали в Галлиполи. Там совсем не было помещений. Мы нашли какой-то старый развалившийся дом и там поместились.

Тут заболел мой брат Юра брюшным тифом. Его отвезли в больницу. Потом заболела и мама. Мы переехали в другое общежитие, это было помещение хорошее. Раньше этот дом был греческим театром. Теперь все мысли спутались. Мы очутились в общежитии одного турка Бекер-Бея. Тут мы жили очень долго.

Образовалась тут одна гимназия, тут в этой гимназии давали детям обеды, завтраки. За этим поселком был лагерь, оттуда брали детей совсем на житье. Я там тоже жила, потому что мама опять заболела. К нам сюда приезжала мадам Врангель и он сам. При школе у нас была самодельная церковь. В нашей школе было почти 300 человек детей.

Потом вся школа уехала в Болгарию. Образовалась другая школа, потом еще. Теперь уже в Галлиполи осталось очень мало людей. Наконец должны были все уезжать, и мы решили уехать в Константинополь. Я была очень рада, что наконец увижу город. Приехали мы ночью, и меня поразил этот громадный город, особенно такая масса огней. Вечером я заснула как убитая, потому что всю предыдущую ночь совсем не спала. Утром, проснувшись, я увидела, что мы едем совсем в другую сторону, мы приехали в Кадикей. Когда мы высадились, то наши вещи увез автомобиль, а мы пошли в Селимье, я очень устала, так как дорога была очень длинная. Селимье – очень большое здание, внутри дома двор, устроены всякие лавочки и ресторанчики. Мама стала хлопотать, чтобы нас взяли в эту школу. Для этого нас повезли в город. Первый раз я была в городе Кон<стантинополе>.

Наконец нас приняли, и меня привезли в эту школу, в которой я сейчас.

Длусская М.

Мои воспоминания

В начале революции, когда была объявлена эвакуация, мы думали уезжать вместе с папой. Мы поместились на пароходе «Баку» в трюме, потому что все каюты уже были заняты. В трюме было очень холодно (это было зимою под Рож<дество> Хр<иство>), мы сидели и зябли, потому что дров не было. Там мы пробыли недолго из-за того, что пароход почему-то не отходил. Потому ли, что там было очень холодно, или почему-либо другому, но я и сестра под самый Новый год одновременно заболели корью и воспалением легких. Конечно, при таких условиях мы не могли ехать. И мы остались, а папа уехал без нас. Когда папа уезжал, мы были еще маленькие, и потому, когда папа пришел проститься с нами (то есть со мной и с сестрой), то мы, сидя в своих кроватях (мы тогда еще были больны), преспокойно играли в «дурачка». Папа сказал нам, что он через 3 месяца вернется и чтобы мы без него не скучали. Мы не заметили, что папа плакал, и потому мы думали, что ничего особенного нет, что папа скоро вернется и мы заживем по-прежнему. Мы совершенно равнодушно попрощались с папой и продолжали играть в карты. Папа благословил нас и уехал. Он уехал утром, а в 10 часов веч<ера> в город вошли красноармейцы, поднялась стрельба и был такой грохот, что я от страху всю ночь не сомкнула глаз. Через 2 недели после того, как папа уехал, он прислал нам записку, в которой он писал, что его лошадь убили по дороге и что чуть не убили его самого. Он пешком, больной, с большими трудностями достиг Одессы, где его приютили в госпитале Красного Креста (в Одессе в то время еще не было большевиков). И теперь он уезжает в Варну или в г. Константинополь. После этой записки мы долго ничего не слышали о папе. Первое время, когда папа уехал, мы жили без нужды, потому что у мамы было много серебряных и золотых вещей. Но когда мы продали все золотые и серебряные вещи и нам пришлось продавать все необходимое для нас самих: одежду, мебель и прочее, – то нам пришлось очень плохо.

С приходом большевиков все сразу вздорожало и цены на все стали расти не по дням, а по часам, денег было мало, а стоило все дорого, и поэтому сделался ужасный голод. Люди валялись на улицах и тут же умирали от голода, ели кошек, собак, лошадей и крыс, в нашем городе было 2 случая людоедства. Матери, сходившие с ума, убивали своих детей и ели их. Один человек, который жил недалеко от нас, убил свою соседку за 1/2 пуда муки. Все от голода готовы были на все, на грабежи, убийства и пр<очее>. Я никогда не забуду этого, самого ужасного, времени в моей жизни. Мы тоже испытали ужасный голод. Мама служила в качестве уборщицы и прачки только за фунт хлеба. Я была в сов<етском> детс<ком> доме, там мне было очень плохо. Мы испытывали в