Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Я не знаю, почему мне так врезался в память 1917 год, быть может, оттого, что в этом году произошел большой переворот, который заставил нас покинуть, и может быть навсегда, Родину. В этом году происходило какое-то волнение в народе. Носились слухи, что будто бы солдаты бросили фронт и разбежались; стали производиться аресты. Был арестован царь и вся его семья. Народ большими толпами ходил по улицам со знаменами, ораторствовали и кричали. В это время мы жили в небольшом селе. В народе появились какие-то партии. Это было 18 декабря 1917 года, когда в первый раз пришли к нам большевики. На улицах была большая резня, били евреев, грабили жителей и арестовали моего брата. Во время всей этой резни мой брат был на улице. Здешние жители его арестовали, связали его руки веревками и стали допрашивать, нет ли у нас снарядов. Они пришли к нам в дом, сделали обыск; брали они все, что под руки попадало, и здесь арестовали отца.

Все мы очень волновались; мы не знали, куда их отвели и за что арестовали. Через три дня мы узнали, что за рекой, недалеко от нас, было расстреляно 12 человек офицеров. Мама думала, что в том числе, наверно, и наши были. С каким волнением она читала список убитых, я не могу сказать. Но как она была рада, когда их не было там. Потом, через неделю, мы узнали, что их отправили в город. Мама бросила нас и поехала в город; там она пробыла недолго. По возвращении, скоро и отпустили их.

Недолго у нас оставались большевики. Скоро пришли немцы, которые прогнали большевиков. Не так легко было прогнать большевиков. Три дня и три ночи была стрельба на улице. Снаряды залетали в дома и убивали много народу.

Мальчик.

Мои воспоминания после 1917 года

Революция 1 марта 1917 г. застала меня в 1 классе Московского реального училища. До октября месяца никаких особенных переживаний у меня не было, кроме радостного чувства при виде ликующего свободного народа. Но с октября вместе с большевистским переворотом начались скитания и мытарства, которые пришлось перетерпеть многим и очень многим гражданам нашей бедной страны.

Тогда впервые услышал я гром орудийных выстрелов, треск пулеметов и винтовок и <увидел> зарево громадных пожаров, унесших добрую половину Арбата и московские окраины. Тогда впервые почувствовал я всю тяжесть вечного военного положения, тяжесть темной беспросветной тучи, висящей над душою.

В начале 1918 года в Москве стал чувствоваться недостаток продуктов, как съестных, так и других общеупотребительных. Чтобы получить «восьмушку» хлеба, приходилось с 4 часов утра становиться в очередь и простаивать до трех-четырех часов дня. Кроме того, в политическом отношении жить становилось все тяжелее и труднее. ГубЧК и Губохрана делали свое дело.

Наконец в конце 1918 г. мы принуждены были выехать из Москвы. Предполагали уехать куда-нибудь на Кавказ. С большим трудом добрались мы до Казани. Дальше ехать было невозможно – подходил фронт, которого все ждали в тревожном и натянутом состоянии. Через две недели показались на Волге недалеко от Свияжского моста первые пароходы «белых».

Казань бомбардировали в течение двух последующих недель. Жутко было смотреть, как вокруг Казанского порохового завода рвались и свистели снаряды; жалобно и зловеще гудел он, вызывая рабочих на оборону против «красных».

Как-то ночью на маленькой лодке удалось нам переехать Волгу, чтобы добраться до пристани пароходства «Кавказ и Меркурий». Было краткое перемирие, и пароход этого общества должен был отойти на следующее утро «вниз». Тихо и спокойно доехали мы до Самары. Но как раз в это время «белые» начали терпеть неудачи, фронт опять настиг нас и бурным ураганом пролетел мимо. Мы очутились снова в Советской России под властью «красных» и, вместо того, чтобы ехать на Кавказ, свернули в Сибирь, в Омск. В третий раз мы перешли фронт; теперь «красных» сменил мало чем отличающийся от них Колчак. Снова начались «ужасы Москвы»: голод, отсутствие топлива и угла, где бы можно было приютиться.

Опять пришлось бежать. На этот раз судьба закинула нас на край России, во Владивосток. Казалось, что дальше уже и бежать некуда. Но не тут-то было: с последним пароходом, уходившим в Геную, нам пришлось покинуть Владивосток. Правительство Меркулова объявило нас вне закона. Итак, в начале 1922 года мы очутились на большом океанском пароходе, который должен был объехать вокруг восточного и южного побережья Азии…

Юноша (род. 21.11.1904)

Мои воспоминания с 1917 года

Тысяча девятьсот семнадцатый год ознаменовался крупным событием в русской истории, выразившемся Февральской революцией. Революция эта прошла почти без кровопролития. Во все концы России было сообщено о свержении старого режима, который, по словам революции, только мешал давно назревшим новым идеям и порядкам. Во всех уголках земли Русской происходили манифестации, во время которых произносились жаркие речи о новой жизни, равенстве и братстве. Подъем сил физических и особенно моральных был тогда у каждого, любящего свою Родину. И если бы такая великая революция произошла в более культурной стране, <не> как Россия, то она бы сделала великое дело в той области, в которой она была намечена.

Но вышло совсем противоположное идеям революции с захватом власти большевиками. Все то, что только успело встать на ноги после гипноза старого режима, рухнуло, и дальше продолжалось рушиться не только то, что было создано революцией в продолжение короткого времени, но и все старое. Те идеи и порядки, которые проводили большевики, не сходились со взглядами и убеждениями многих. Началась гражданская война, продолжавшаяся целых три года, в течение которых было одно лишь разрушение, утопавшее в родной крови русского народа. Эта вся катастрофа, пронесшаяся над Россией, оставила в моей памяти глубокие следы, которые не исчезнут никогда, так как они сделали в моей жизни большой сдвиг с той дороги, по которой я стремился идти.

Я был оторван от школьной скамьи и без всякой военной подготовки отправлен на фронт. Как бы ни тяжелы были условия военной жизни, всегда они окупались надеждой на недалекое лучшее, на скорый исход. Но надежды мои не исполнились; судьба мне готовила ряд новых, еще более ужасных испытаний. Я был совсем выгнан из пределов России, как недостойный ее сын. Все-таки надежда на возвращение не пропадала еще долго, пока она поддерживалась энергичными вождями. Но большевикам не угодно было, чтобы где-то существовало такое ядро, которое в моральном отношении не может разгрызть красный <змей>. Не они сами, так при помощи других растлили нашу семью, посеяв в ней вражду и несогласие. Одни, более