Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Но вот настали февральские дни. Был канун 27 февраля. В большую перемену, пробегая мимо приемной, до меня долетел взволнованный голос инспектора: «Нет, нет, так не обойдется; атмосфера слишком тяжела, и гроза неминуема…» – «Ну что вы, – говорила начальница, – быть может, нависшие тучи и мимо пройдут…». Меня странно поразило то волнение, с которым говорил инспектор, и какой-то подавленный тихий голос начальницы.

Уроки кончились, как всегда, но, к всеобщему нашему удивлению, трамвайное движение было приостановлено.

За обедом старшие оживленно о чем-то перешептывались, делая друг другу какие-то таинственные и многозначительные знаки. Вечер кончился обычным порядком, но утро… Утро принесло нам много нового и объяснило все, до сих пор столь непонятное.

В то утро я крепко спала, как вдруг почувствовала, что меня кто-то будит. Я открыла глаза, в комнате было полутемно, а у моей постели в нижнем белье, в туфлях на босую ногу, вся дрожа, стояла подруга и говорила: «Вставай, Нина, вставай, посмотри, что делается на улице, прислушайся только к этому ужасному гулу; я совсем ничего не понимаю, что творится там, мне так страшно…». И она, чуть не плача, села на мою постель. Я приподнялась и стала прислушиваться. Действительно, какой-то неясный, порою грозный гул доносился с улицы, и в то же время мне вспомнились странные слова инспектора, слышанные мною накануне: «гроза неминуема». Я быстро соскочила и подошла к окну. В сером тумане петроградского утра моему взору предстала огромная масса движущихся людей, она шла как колыхающееся море, гневная и могучая, величественная и свободная. До моего слуха долетали мощные ликующие крики: «Да здравствует свобода, долой рабские цепи!».

Какое-то волнение охватило меня, и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, у меня явилось неудержимое желание слиться с этим колыхающимся морем. «Пойдем, пойдем», – говорила я подруге, торопливо одеваясь, и, как была, накинув пальто, кинулась к двери. В эту минуту я поняла, хотя и не сознавала ясно, что совершилось что-то великое, и как мне почему-то казалось, светлое и хорошее.

Девушка (10.IX.1905)

Мои воспоминания с 1917 года

Мне было одиннадцать лет, когда свершилась великая реформа в жизни всего русского народа. Помню, как в гимназии, после молитвы, наша начальница Ольга Николаевна Корсунская сказала нам о случившемся. Она говорила взволнованно, и ее волнение передалось и нам. Для очень многих из нас свершившееся было неожиданным, но не для всех. Дома я часто замечала озабоченные лица мамы и дяди, их оживленные разговоры и споры. Помню, как тревожны были письма дедушки, писавшего нам из Москвы. Нам, детям, ничего не говорили, но и старшая сестра, и мы с братом догадывались, что должно свершиться что-то необычайное, и тревожно и внимательно вслушивались в разговоры старших. Сестра тайком от мамы доставала газеты, и мы с ней старались в них найти то страшно-таинственное, чем старшие были так озабочены и что так сильно манило наше детское любопытство. Сестра была на четыре года старше меня и училась в шестом классе. Она, очевидно, знала отчасти то, что происходило, но не говорила мне всего, считая меня слишком маленькой. Она сказала мне только, что бояться нечего, что события, готовые свершиться, велики и неизбежны для блага русских людей. И я, как настоящий ребенок, успокаивалась и хоть по-прежнему тревожилась, но в то же время и ждала страшных событий. И вот свершилось. Наша начальница нам говорит, что император Николай II отрекся за себя и за сына от престола. Она говорит, что мы должны молиться за русский народ, что мы должны надеяться на благополучный исход великих событий.

Мы, младшие классы, слушали и радовались. Я оглянулась и, найдя глазами плачущую сестру, удивилась. «Зачем же она плачет? – подумала я. – Ведь она сама хотела этого и в последнее время почти исключительно об этом и говорила вместе со своей подругой Миной Штейман». Продолжая размышлять о странном поведении старших, плачущих тогда, когда свершается желаемое ими, я вместе с подругами направилась в класс. Мы нарвали из розовой промокательной бумаги маленькие флаги и украсили ими свой класс. Мы радовались, мы ликовали, не предчувствуя всех тех ужасов, последовавших вслед за революцией. Своим глупым беспечным поступком мы доказали, какими были еще детьми.

Вошла начальница. Никогда не забуду я ее лица, отразившейся на нем печали при виде наших красных флажков. Она сказала нам: «Дети! Как вы могли это сделать? Ведь вы не понимаете и сотой доли того, что произошло и что происходит. Никогда нельзя, хоть вы и маленькие, так опрометчиво радоваться без основания. Вы не подумали о наследнике, этом больном мальчике одних с вами лет, как ему тяжело, как он страдает за своего отца и себя. Легко ли будет ему, такому слабому и впечатлительному, стать свидетелем унижения своей семьи. Вы поступком своим доказали, что вы не только дети, но злые, недобрые дети. Помолимся вместе за царскую семью, чтобы у нее хватило мужества перенести эти события».

Мы плакали и молились. Веселость наша пропала. Прежняя тревога и боязнь овладела мною, и, придя домой, увидев плачущую маму, я кинулась к ней с восклицанием: «Мама, мама! Зачем это случилось? Для чего? Что теперь будет со всеми!».

Юноша (род. 13.XI.1904)

Мои воспоминания с 1917 года

Тихо и ровно шла моя гимназическая жизнь. Даже мы, малыши, сознавая всю важность происходящих событий, вызванных Великой войной народов, старательно учились и стремились оправдать доверие наших отцов, находящихся там, далеко-далеко, на линии фронта. Все наши взгляды и чувства были обращены туда, к этой массе вооруженных и спаянных чувством долга и любви к Родине русских людей, растянувшихся от моря до моря. Казалось, что скоро эта война кончится, и так хотелось думать, что святой для нас праздник Пасхи будет вместе с тем и великим праздником мира для всех воюющих народов. В то время наш нарядный красивый южный город был центром всего Новороссийского края. Весна уже заявляла свои права; акации начинали цвести; море опять становилось чудно-синего цвета, и мы, гимназисты, как маленькие «приготовишки», бесновались и возились в огромных, уже зеленеющих, парках.

Гром революции, разразившейся по всей России, был нам мало понятен, но в тайниках своей детской души мы приветствовали ее, как избавительницу и заступницу всех угнетенных и несчастных. Это чувство во мне росло и крепло, захватывало и волновало всего меня. Меня радовали энергичные, красиво говорившие люди, возвещавшие торжество правды и мира, ликование массы народа, и так бодрили звуки музыки и шумные искренние приветствия, устраиваемые народным вождям.

Но сумрачен был наш старый дом, и так