День начинается - Алексей Тимофеевич Черкасов

– Превосходная работа! – отозвался Чернявский.

– Гм! А вот взгляните со спины. Моя Анна Ивановна уверяет, что со спины я смахиваю на м… м… аэроплан.

Тихон Павлович окинул критическим взглядом всю фигуру Одуванчика и пришел в замешательство: со спины Одуванчик действительно имел сходство с аэропланом. Плечи у него прямые, широкие, приподнятые, как крылья. Талия узкая. Тонкие длинные ноги, обтянутые узкими штанинами, напоминали фюзеляж, заканчивающийся хвостовым оперением – ногами в желтых штиблетах. Округлая голова на длинной жилистой шее имела что-то общее с пропеллером.

– Ну как? Не находите сходства?

– И… если тебе вставить перо в определенное место, то ты в этом костюме улетишь без пересадки вплоть до Америки, – захохотал Чернявский.

Одуванчик скорчил кислую мину, но промолчал.

– Так что же ты хотел сказать о Муравьеве? – напомнил Тихон Павлович, уминая пружины дивана.

Одуванчик не удостоил Тихона Павловича ответом. Прошелся по кабинету, налегая на пятки, важный, надутый, что индюк. Да, ему известно кое-что о Муравьеве. И пусть Тихон Павлович от нетерпения поерзает на диване.

– Да ты скажешь ли, в чем дело?

– Есть вещи, о которых не кричат во все горло, Тихон Павлович. Именно так, не кричат. Что вы знаете о Крутоярове?

– О каком Крутоярове?

– О профессоре Крутоярове, изобличенном во вредительстве в 1937 году?

– Побей меня гром…

– Ах, вы ничего не знаете? Гм! Так знайте же: Крутояров в свое время получил по заслугам. А Муравьев просто птенец, выношенный Крутояровым за пазухой. Ваш покорный слуга работал в экспедиции у Крутоярова в Приречье, знает его превосходно, и более того, благодаря нашей бдительности ценнейшие данные не проникли за границу! Враг был обезврежен в начале своей деятельности. Крутояров злоумышленно двинул три экспедиции в глухомань Приречья, где в доподлинном смысле искать можно только вчерашний сон, а сам тем временем установил связь с Америкой и собирался улизнуть в заморские страны. Муравьев – его верный ученик, продолжатель дела Крутоярова. Именно он, Григорий Митрофанович, в тягчайшие дни войны нацелил геологов в пресловутое Приречье, когда у нас под носом лежат несметные сокровища. Как называются подобные манипуляции? Вредительством!..

– Вот так клюква! – пробурчал Тихон Павлович, вылупив глаза на Матвея Пантелеймоновича и все еще сомневаясь в справедливости его сообщения. – Да так ли это?

– Разве вы открыли крупное месторождение металлов в Приречье? – кинул Одуванчик, одарив Тихона Павловича сардонической улыбкой.

– Да… но… – мямлил Тихон Павлович. Если бы он искал, он бы не чувствовал себя таким вот киселем. Он и сам не знает, есть ли месторождение в Приречье или нет его!..

– Или вы не искали месторождения? – сверлил Одуванчик.

– Как не искали? Мы…

– Тянете резинку, вот что «мы»! – передразнил Одуванчик, крайне недовольный Тихоном Павловичем. – В таких делах, Тихон Павлович, легко потерять голову. Держите ее крепче. И не будьте сообщником Муравьева. Это мой вам совет.

Чернявский не знал, что и сказать. Вот так Одуванчик! Не такой уж он простачок, как ему всегда казалось. Вот он ходит перед ним, прямой как палка и негнущийся, как железнодорожная рельса.

– Знаете, что произошло на Талгате? – нападал Одуванчик, выбивая последние крохи здравого смысла из багроволикого, толстоносого Тихона Павловича. – Слухами пользовались? Печально! А именно на Талгате Григорий Митрофанович выпустил ястребиный коготок. Он пытался сорвать поиски!

– Побей меня гром, если я что-нибудь понимаю!..

– Тем хуже для вас.

– Но…

– Никаких «но», Тихон Павлович. Я давно хотел переговорить с вами по очень важному вопросу. Я просто не хочу оказаться в обозе в крутую минуту жизни. Я прекрасно помню тысяча девятьсот тридцать седьмой год!.. Тогда ваш покорный слуга был на высоте! И сегодня Одуванчик, смею вас уверить, остается самим собою.

Тихон Павлович все это время покорно и виновато хлопал глазами, как провинившийся ученик перед строгим учителем.

– Так, значит, вы – горой за Муравьева? – спросил Одуванчик, сосредоточенно устремив суженный взгляд на кончик дымящейся папиросы.

– Я? – Чернявский шумно заерзал на диване. – С какой стати? Что он мне – кум, сват, брат?

– Гм! Вы только что собирались кричать караул?

Чернявский перемял плечами. Ему почему-то жарко, душно, и он чувствует, как у него вспотел загривок.

– Неплохо и нам кое-что вспомнить из деяний и речений Григория Митрофановича и довести до сведения соответствующих органов. Это поможет полностью раскрыть личность Муравьева. А? Что?

Чернявский молчал. На его покатом лбу проступил мелкими капельками пот, словно он угодил в парное отделение бани.

– Вы против?

– Я? Нет, почему же?

Одуванчик, конечно, не стал зачитывать факты деяний и речений Муравьева. Он их сообщит Тихону Павловичу, когда начнут писать соответствующее заявление. Тихон Павлович встрепенулся было уйти из кабинета, но Матвей Пантелеймонович не зря же сообщил ему секретнейшие данные…

– У нас достаточно времени, чтобы написать заявление сейчас, Тихон Павлович. Может статься, что завтра уже будет поздно!..

Как ни кряхтел Тихон Павлович, а пришлось ему засесть за письменный стол Одуванчика…

3

Через неделю после описанных событий Тихон Павлович встретил Муравьева в библиотеке геологоуправления. Тихон Павлович хотел было увильнуть, спрятаться куда-нибудь, но раздумал, шагнул навстречу Муравьеву и, как старый друг, подал ему первый руку.

Он, Чернявский, давно хотел навестить Григория, да вот все дела, канительные дела. То сдавал отчеты, то доклад, то новую заявку на материалы и оборудование для поездки в поисковую разведку, то повздорил с главным инженером. О чем? Тихон Павлович не успел придумать.

Муравьев молча пожал влажную руку Чернявского, щурясь, пристально посмотрел в его лукавые глаза и отвел взгляд в сторону.

– Ты что-то с душком? – поинтересовался Чернявский.

– Я прочитал твой отчет. Ты говоришь, хотел побывать у меня? Вот и пойдем. У меня вечер свободный… Надеюсь, и тебе спешить некуда?

Неприятный холодок прошелся по телу Чернявского, он понял, что у него нет никакой возможности увильнуть от прямого разговора с Муравьевым. Он нехотя взял свой отчет у Одуванчика и, жалуясь на то, что не успел еще отдохнуть от одной разведки, как его посылают в новую, куда-то к черту на кулички, последовал за Григорием.

Над городом плыла круглая луна в ореоле бледного сияния. Чернявский даже не взглянул на верную спутницу земли. Муравьева он хорошо знает: если он угрюм, значит, жди недоброго разговора.

Дурное раздумье о предстоящей беседе давило на Чернявского так, будто он тащил камень на своих покатых широких плечах. Его короткие толстые ноги заплетались. И даже руки мешали ему. Он то прятал их в карманы брюк, то закладывал за спину. Так они подошли к дому на набережной…

– Эх, как