День начинается - Алексей Тимофеевич Черкасов

вымытых корневищ деревьев. «Хана тебе, Тихон Павлович, на моем берегу. Лезь в воду, остынь, одумайся: соваться ли тебе в дебри Приречья иль перепоручить дело Гавриле Редькину: тот за тебя вывезет. А ты глянь на Мотыгино: село рыбачье – тут и стерлядка, и вдовы-рыбачки, и отдых на полную закрутку. Выбирай, друг, что лучше: в котле ли кипеть иль со вдовушкой песню петь…» – словно шептал Тихону Павловичу крутолобый берет, на который он должен был подняться.

Вот он идет по тайге. По раскрасневшемуся лицу хлещут лапищами потревоженные ели, замшелые, трухлявые колодины податливо расползаются под его тяжелыми ногами, а он идет, пыхтит, ругается, сверяется по маршруту, намеченному Муравьевым, а тайга шумит – нудно, постыло и противно – не слушал бы! Ключевая вода приятно холодит в желудке; он пьет ее, чистую, прозрачную, сонно взирая на приметины месторождения хромовых руд, отмеченных Муравьевым. Ночью одолевают батальоны комарья. Поют в миллион сверлящих голосков, впиваются в его толстую шею, он хлещет себя то по шее, то по лицу, кряхтит, ворочается, подсовывает в огонь трухлявые пни, от которых шубою поднимается чадящий, перехватывающий дыхание, вонючий дым. И только Редькин, способный храпеть под уколами вязальных спиц, не ведает беспокойства в тайге. Завернется с головою в дерюгу и всхрапывает на всю тайгу. Потом Тихон Павлович захворал: горло перехватило. С одним из рабочих он свернул на Мотыгино и там обосновал свою штаб-квартиру. Нашлась и бездетная молодка, женушка фронтовика, Тасенька. Чистая, опрятно прибранная горенка о двух окнах, приветливо встречающих каждый восход солнца. Семья Тасеньки – Анастасии Иванчуковой – состояла из трех человек: самой Тасеньки, черноглазой, приземистой молодки с колечечками вьющихся темных волос возле ушей и на загорелой, короткой шее; глуховатого свекра, бакенщика Стрелки, и золовки Анютки, шустроглазой, непоседливой девчурки, все время пропадавшей на перекате Стрелки, где бойко торчала на берегу бревенчатая избенка бакенщика-рыбака. Так что Тасенька, в меру полная, с пухлыми белыми руками, с перехватами у запястий, как у ребенка, изголодавшаяся за три года войны по мужской ласке, фактически жила в доме одна. Мог ли устоять Тихон Павлович от подобного соблазна? Он же все-таки мужчина, а не мерин! Да и сам Муравьев навряд ли остался бы бесчувственным под бархатными взглядами смуглощекой Тасеньки, когда она вечерами, возвращаясь с молоканки, где принимала от населения молоко, перерабатывая его в масло, жаловалась на сухость бабьего житья, вздыхая во всю свою полную грудь, туго выпирающую из-под ситцевой, полинялой на солнце кофтенки, с рюшечками возле покатых плеч. Тихон Павлович млел от взглядов Тасеньки, крепился первую ночь, покуда скрипела под глуховатым свекром кровать, но утром, встретив Тасеньку с полными ведрами воды, невольно съежился под ее насмешливым, укористым взглядом, как бы обвиняющим Тихона Павловича в непростительной медлительности, чего он, конечно, перенести не мог. За завтраком, перекликаясь куцыми фразами о победном исходе войны с глуховатым свекром Тасеньки, Тихон Павлович глаз не сводил с мягких, проворных рук хозяйки. По избе она двигалась плавно, не спеша, словно нарочито выставляя перед солидным геологом все свои женские прелести: полные икры загорелых ног, маленькие ступни с высоким взъемом, новое сатиновое платье, красиво наряжающее ее крепко сбитое крестьянское тело, маленький, легкий подбородочек, готовый сорваться и улететь за первым встречным ветром, пухлые румяные губы, с насунутой нижней губой на верхнюю. Все высмотрел Тихон Павлович и закручинился. И без того его семейная жизнь шла кувырком: алименты на двух детей у первой жены, разрыв после Талгата с норовистой Павлой-цыганкой, а он ее, Павлу, кажется, любил или что-то около того; подпирающие годы, изрядно прополовшие волосы на затылке, – все заставляло серьезно думать о жизни. Доколе лететь по связкам дней бездумным перекати-полем? И что он имеет от случайных, скоропреходящих связей? Маету души и расслабленность тела. Когда-то подопрет старость не радость, и вот тут-то Тихон Павлович разведет руками: жизнь проковыляла мимо, а он остался на берегу старости, как обгорелый до корневищ сосновый пень, неспособный выкинуть зеленого побега новой жизни.

Впрочем, подобное раздумье задержалось в голове Тихона Павловича до сумерек. Поутру свекор со своей Анюткой уплыли на Стрелку, а Тихон Павлович, домовничая, поджидая Редькина из тайги, зевал от скуки. «Скушно, поди, на нашем таежном безлюдье? – такими словами разогнала его дрему Тасенька, вернувшись с молоканки. – И мне завсегда скушно. Как шибанула война, так в Мотыгиной почитай ни одного мужика не осталось. Глухари да перестарки с грыжами и ревматизмами. А так все на войне. И когда возвернутся? Мой-то пишет, чтоб не ждать скоро. И, боже мой, до коих пор ждать-то? – выпорхнуло у Тасеньки бабье отчаянье, от которого у Тихона Павловича защемило под ложечкой. – Так и состаришься в ожиданье да жданье», – и тоненько хихикнула, будто черкнула алмазом по стеклу. И как бы невзначай, потянувшись зачем-то к окну, привалилась на плечо Тихона Павловича своей горячей грудью. От ее смуглой шеи и рта приятно пахло парным молоком, а от рук несло маслом. Тело у нее было упругое, жадное, ненасытное, и Тихон Павлович потерял голову. В ее крестьянской простоте, бесхитростной бабьей откровенности было нечто новое, по недоразумению не понятое Тихоном Павловичем, когда он еще был безусым парнем и жил батраком в деревне.

И вот эта историйка с Тасенькой дошла до геологоуправления.

– Если взглянуть на общество с точки зрения египетских пирамид, – жужжит голос Одуванчика, – то оно в доподлинном смысле подобно слону, спящему стоя. Жует, спит и опять жует.

– Черт тебя дери вместе со стонами и египетскими пирамидами, – остановил философский разбег Одуванчика Тихон Павлович. – Муравьев болен, что ли?

– А! – Одуванчик поднял палец и, ухватив левой рукой за рукав пиджака Тихона Павловича, увлек его за собою. – Говоря между нами, о Муравьеве нельзя говорить так громко, – вещал Одуванчик. – Нам кое-что следует обсудить с вами. Вопрос весьма серьезный и важный в доподлинном смысле. Скажу вам: звезда Муравьева закатилась.

– Что? Как это понять? – недоумевал Чернявский.

– Минуточка, минуточка. Пройдемте ко мне.

Когда вошли в просторный кабинет Одуванчика, где пахло застоялым воздухом непроветриваемого помещения, сам Одуванчик, пригласив Чернявского сесть на диван, полный пыли, с продавленными пружинами, закрыл дверь на ключ, а тогда уже присел на подлокотник дивана, закуривая папиросу, испытующе взглядывая на собеседника, точно удостоверяясь, можно ли быть с ним откровенным.

– Шикарный у тебя костюм. Где ты его достал? – поинтересовался Чернявский, разглядывая добротный костюм из тяжелой ткани, наряжающий поджарую фигуру Одуванчика. Последний сообщил, что костюм он достал у знакомого летчика, совершающего рейсы по северной трассе в Америку.

– И знаете, я им недоволен, – сказал