Легализация - Валерий Петрович Большаков

над которым уже горело малиновым: «Тихо! Прямой эфир!», и «космическим» бэкграундом мягко постукивали откидные сидушки – аллигаторы пера и гиены пишмашинок устраивались поудобнее, роняя блокноты, переговариваясь, глазея на меня, а в проходах бликовали лиловым зрачки телеобъективов. Операторы в наушниках бдительно поглядывали то на крошечные мониторчики камер, то на большие электронные часы над входом – квадратичные зеленые цифры таяли, близя время трансляции.

Дружелюбно улыбнувшись приглашенным, я занял кресло на подиуме, у низенького столика. Рядом примостился Капица, а с другой стороны… Ого!

Мне кивали, посмеиваясь, Канторович и Сундуков.

– Леонид Витальевич, здравствуйте! – воскликнул я обрадованно. – Александр Юрьевич! Вот не ожидал!

– Сам поражаюсь, хе-хе…

Однако мое удивление и вовсе возвелось в степень, стоило пустующее кресло с краю занять космонавту № 2. Титова встретили аплодисментами, хлопал и я – Герман Степанович отчетливо смутился – а мне здорово полегчало. Не в одиночку буду отбиваться от наскоков въедливой прессы!

Второго в мире космонавта я узнал по виденным когда-то фотографиям. Мне всегда казалось, что Титов куда более тождественен тому восприятию русского человека, которое сложилось на Западе. А профессионально Герман Степанович был даже опытней Юрия Алексеевича. Но отправили в первый полет именно Гагарина…

Думаю, что и Королев, и Хрущев сделали тогда верный выбор – знаменитая гагаринская улыбка надолго стала символом «мягкой силы» СССР. И вовсе недаром американцы не пригласили первого космонавта в США – уж слишком разнилось это живое воплощение советского человека от того образа, что старательно культивировали газетчики с киношниками – угрюмого, вечно пьяного, коварного и тупого «восточного варвара».

А каково было Титову? Легко ли пережить триумф и всемирную славу друга, ясно понимая, что все эти приятные бонусы мог обрести и сам, не будь ты вторым?

Герман Степанович – пережил.

– Тишина в студии! – властно, с металлическим призвуком выговорили невидимые динамики. – Передача идет в прямом эфире! Товарищ Капица, внимание… Начали!

– Дамы и господа, – громко вступил Сергей Петрович, – товарищи, друзья! Мы начинаем нашу встречу, приуроченную ко Дню космонавтики, но нам хотелось бы, чтобы она прошла, не как официальная пресс-конференция, не как череда вопросов и ответов, а больше в стиле дискуссии о путях развития науки… – наклонив голову, он резко вскинул ее, встряхивая челкой. – Позвольте представить вам наших гостей. Александр Юрьевич Сундуков, доктор технических наук, ведущий инженер-программист НПО «Молния»!

Названный неуклюже поклонился, скован и зажат – мириады зрителей видели его на экранах «Рубинов», «Рекордов», «Славутичей», «Горизонтов»…

– Герман Степанович Титов, летчик-космонавт СССР, первый заместитель начальника Управления космических систем Минобороны по опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам!

Летчик-космонавт натянуто улыбнулся.

– Леонид Витальевич Канторович, академик, доктор физико-математических наук, профессор, помощник Председателя Совета Министров!

Математик весело улыбнулся, словно извиняясь за столь высокие чины и звания. Ну, а я коротко выдохнул…

– Андрей Владимирович Соколов, ученик десятого класса, победитель всесоюзной и международной олимпиад по математике, доказавший Великую Теорему Ферма!

Сердце так сильно тарахтело, что вежливые аплодисменты слышались бурной овацией. Поклонившись на камеру, я глубоко вдохнул и выдохнул.

– Прежде чем мы начнем, – тонко улыбнулся ведущий, – мне бы хотелось немного прояснить ситуацию. А что, собственно, связывает теорему Ферма и космонавтику? Леонид Витальевич?..

Энергично кивнув, Канторович взял в руку микрофон, косясь на меня лукавым глазом.

– Еще в марте, когда, собственно, и возникла идея этой пресс-конференции, – заговорил он четким, лекторским тоном, – мы с товарищами решили несколько понизить уровень секретности, прячущий от чужих глаз и ушей наши ракетно-космические наработки. Никаких особых секретов я не выдам, но завесу тайны чуть-чуть приоткрою… Начну с того, что Андрей поразил меня, как математика, еще в начале прошлого года, когда разработал по-настоящему эффективный полиномиальный алгоритм линейного программирования. С прошлой осени метод Соколова успешно используется Госпланом и Министерством обороны, в том числе, для нужд космонавтики… Александр Юрьевич, вам слово.

Сундуков задумчиво кивнул, принимая микрофон. Сейчас, погруженный в мысли, он не робел и не стеснялся – заговорил неторопливо и четко, лишь изредка делая паузы:

– В Советском Союзе проектируется многоразовая космическая система, состоящая из сверхтяжелой ракеты-носителя «Рассвет» и орбитального корабля «Буран». И ракета, и ракетоплан будут работать в связке с долговременной орбитальной станцией «Мир» – советскому челноку предстоит доставлять на станцию экипаж, приборы, сырье, а на землю спускать те изделия, получить которые возможно лишь в условиях невесомости. И Андрей значимо ускорил наши труды! Особенно существенным оказался его вклад в разработку автоматической посадки корабля. Думаю, года полтора времени мы точно сэкономили!

Приглашенные возбужденно переговаривались, а я поджимал пальцы в ботинках…

– Я знаком с этим проектом, – спокойно добавил Титов. – Очень и очень прорывной! Особо интересным для меня было то, что еще десять лет назад я, вместе с Юрой… э-э… Гагариным защищал диплом как раз по теме воздушно-космического летательного аппарата. И, знаете ли, очень отрадно, что молодой человек, – он скупо улыбнулся мне, – не только включился в работу на столь высоком, передовом уровне, но и блестяще справился с поставленной задачей. Да, и предваряя неизбежные вопросы, скажу, что мы не несли здесь отсебятины, а изложили всю информацию по «Бурану», которую было решено открыть, пусть и строго дозированно…

Несколько голосов вперебой затребовали подробностей.

– Просим! – добавил одинокий баритон после короткой паузы.

Титов с Сундуковым перемолвились, опустив микрофоны, и Герман Степанович кивнул.

– Хорошо, добавлю несколько деталей, – сказал он urbi et orbi. – Наш супертяж создается для подъема на низкую околоземную орбиту ста сорока-ста пятидесяти тонн, причем это может быть не только челнок, но и любой иной груз. Больше о ракете-носителе я ничего не скажу, а что касается «Бурана»… Этот ракетоплан рассчитан на сотню полетов в космос, то есть, действительно является многоразовым. О габаритах и конфигурации пока умолчу, а стартовая масса «Бурана» превысит сто пять тонн. Грузовой отсек вместит тридцать тонн для доставки на орбиту, и двадцать – для возвращения на Землю. У меня всё, – сомкнул губы Титов и демонстративно положил микрофон на столик.

Капица хищно улыбнулся.

– Вопросы, судари и сударыни! – лихо вырвалось у него, пусть и не соответствуя советскому церемониалу.

Довольно молодой корреспондент, коротко стриженный, но все равно взлохмаченный, затряс рукой, подсигивая на месте.

– Представьтесь! – велел ему ведущий.

– Джубал Рэтклифф! Газета «Нью-Йорк таймс», – отбарабанил спецкор на приличном русском. – Признаюсь – или признаю? – нашим читателям не слишком интересно, какой космический корабль больше – «Аполло» или «Союз», «Буран» или «Спейс шаттл». Хочу задать вопрос… э-э… товарищу Соколову!

Глянув на Сергея Петровича, уловив его легкий кивок и подбадривающую усмешку, я вооружился увесистым микрофоном.

– Внимательно вас слушаю… товарищ Рэтклифф.

Волной прошли смешки, и Джубал, оскалившись, заговорил:

– Признаюсь,