Легализация - Валерий Петрович Большаков

в курсе! И ключевая проблема в том, что конструкторы РБМК полагали, что в их реакторе с реактивностью при обезвоживании всё обстоит примерно так же! А почему товарищи ученые у нас неправильно считали? Что, их эксперименты неправильно ставились? Ах, не было экспериментов? Рассчитывались модели, оторванные от практики? А почему? Не было своего реактора, а на промышленных совершенно нет возможности поэкспериментировать, там надо пятилетку в три года выполнять? Непорядок, – строго сказал Ю Вэ, оставаясь в образе туповатого функционера. – Давайте построим товарищам ученым реактор промышленного размера для нужд науки, чтобы они могли не только теорию проверять, но и практические советы давать!

– Горячо поддерживаю и одобряю! – оживился Александров, впервые намечая улыбку.

В кабинете зашумели, но в голосах звучало то приятное удивление, когда оправдываются тайные надежды.

– А после окончания строительства займемся, помимо исследований, другим важным делом – создадим центр подготовки персонала, – весомо добавил Юрий Владимирович. – И конструкторам будет полезно знать, как функционирует их детище, и сотрудникам АЭС помогут объяснения разработчиков.

– Согласен! – выпалил Легасов. – Обеими руками!

– А я тут подумал над первым экспериментом, – смущенно закряхтел Штейнберг. – Замер изменения реактивности при обезвоживании реактора! По теоретическим расчетам реактивность должна снижаться, то есть, при перегреве реактор самоглушился, как и требовалось по соображениям безопасности. Но вспомните аварию на ЛАЭС четыре года назад! И тогда модель несколько пересмотрели, теперь она показывала, что в начале обезвоживания паровой коэффициент роста реактивности сначала слегка возрастает, а затем снижается. Вот и поставим эксперимент с практической проверкой этого утверждения!

– Согласен, – величественно кивнул Александров.

– Еще один момент, который достаточно легко внести, – подал голос Копчинский. – Это включение в защиту укороченных стержней УСП, которые выдвигаются снизу. Самое странное в том, что это делалось на всех АЭС с РБМК-1000, в порядке рацпредложения, но почему-то так и не попало в проект! Кстати, на ЧАЭС-4 такую «рацуху» тоже внесли, но пока не успели согласовать в министерстве…

– А меня очень заинтересовал «концевой эффект»… – медленно заговорил Доллежаль, листая полупрозрачные страницы. – Если верить письму этого вашего источника, его заметят года через три. Но, если у нас будет свой реактор, мы с этим эффектом разберемся раньше…

– Источник утверждает, – сказал Александров со слабой улыбкой, – что экспериментальные проверки – сброс ограниченного числа стержней на свежезагруженном реакторе – показали, что эффект невелик.

– Да! – согласился Николай Антонович. – Но, тем не менее, почему бы не увеличить длину графитового вытеснителя так, чтобы при полностью поднятом стержне нижний конец вытеснителя находился у нижнего края активной зоны? Что интересно, именно такая конструкция и была изначально на первых блоках! Но потом мы вытеснители укоротили, чтобы уменьшить длину канала – из логических соображений об изменении реактивности при замене воды графитом…

– Неважно, что эффект маленький, – увесисто сказал Андропов. – Партия и правительство хотят, чтобы вы его совсем исключили, товарищи академики! И еще на одном моменте остановлюсь, на организационном. Перевод АЭС из военного подчинения в гражданское смягчает требования к качеству, что для атомных вопросов опасно. Сравните репутацию ОТК с военной приемкой! Значит, надо создать сильный контролирующий орган по атомной энергетике, не зависящий от хозяйственников, зато имеющий полномочия вплоть до остановки АЭС при выявлении нарушений.

– Согласен, – обронил Легасов, будто копируя Александрова.

– Да, – блеснул очками Юрий Владимирович. – Если в каждую смену на АЭС добавить контролера с правом отстранять от работы за малейшее нарушение инструкций и регламентов, то нарушать их станут значительно реже. И почему бы этому органу не заняться заодно аттестацией сотрудников АЭС? А то сколько возникает ситуаций, когда хорошему человечку, с которым давно вместе, прощают незнание или непонимание каких-либо вопросов… – Облокотившись на стол, он сплел пальцы. – У меня всё, товарищи. Работаем!

– Согласен! – рассмеялся Штейнберг, словно расставаясь с будущими страхами.

…А лучезарный воздух за окном уводил, затягивал взгляд в небесную лазурь, распахивал московские просторы до самых, до горизонтов, туманящихся теплой, влажной дымкой. Весна…

Суббота, 7 апреля. Полдень

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Паштет выглядел абсолютно несчастным. Мало того, что с дифференциальными уравнениями проблемы, так еще «злой Дюх» не пускает на перемену. А перемена-то большая! Обеденный перерыв как бы!

Правда, Армен с Ирочкой тоже задержались. И Алёна, и Кузя.

Наташа, дождавшись, пока я поверну к ней голову, гибко встала и продефилировала к окну – форточку отворить. А то душно.

Я задумчиво проводил девушку взглядом. Дразнящее колыхание юбки тоже описывается диффурами…

Улыбнувшись как можно более коварно и зловеще, я терпеливо сказал:

– Ничего сложного в диффурах нет, просто нужно понимать, к какому виду они относятся, и как их преобразовать…

– Просто… – тоскливо выдавил Пашка. – Тебе-то, может, и просто… А я есть хочу!

– Обойдешься! – отрезал я сурово. – Ты где раньше был? Чем думал? Опять же всё запустил! А до экзаменов, между прочим, два месяца осталось. До выпускных, товарищ комиссар!

– Да понимаю я… – заныл неуспевающий.

– Понимает он… Тут же всё написано и разжевано! Вот обыкновенное дифференциальное уравнение, вообще простейшее, первого порядка. Просто проинтегрируй его правую часть, и всё!

– Да эти я умею…

– Ну, хоть что-то… Тогда вот, с разделяющимися переменными. Смотри. Сначала переписываем производную, приводим ее в более привычный вид… Затем разделяем переменные – вот, в одной части собираем «иксы», а в другой – «игреки». Теперь осталось проинтегрировать обе части – и готово! Понял?

– Понял, понял! – истово закивал Паштет, и в глазах его разгорелся голодный блеск.

– Ну, раз понял, решай следующий пример! – жестоко ухмыльнулся я, и одноклассник, друг и наперсник юных забав, едва не застонал в голос. Зато до звонка, печально известившего об окончании большой перемены, успел расколоть парочку уравнений…

– Вышмат! – прошипел Паха, почти бранясь. – Терпеть ее не могу!

– Математика, Паш, не учит считать, – выговорил я назидательно, – она развивает мышление. А высшая математика – тем более.

– Развивайся, Паха, – почти серьезно сказал Сёма, переступая порог класса. – Эволюционируй! Произойдешь – человеком станешь! – Сытый и довольный, он демонстративно погладил себя по животу. – Хомо сапиенсом!

– Станешь тут… – буркнул Пашка и желчно изрёк, косясь в мою сторону: – Вымру скоро!

– Я вот те вымру! – грозно прикрикнула Ира Родина, и сунула жертве вышмата пару пирожков в замасленной бумаге. – На! Ешь быстрее, а то Эриковна идет уже…

– Ум-мгу! – благодарно промычал Паштет, впиваясь в поджаристый бочок хлебобулочного изделия.

– Вот так Евы в палеолите и приручали диких Адамов… – торжественно, хотя и чуток меланхолично прокомментировал Резник.

– Щас получишь! – наобещала Ира, притворно осерчав.

– … Методы их дрессировки включали как пряники для прикармливания, так и кнуты для укрощения строптивых особей…

Тут в класс, суетясь да хлопоча, вошла Зиночка,