Легализация - Валерий Петрович Большаков

я сам немного математик, и доказательство теоремы Ферма… О, да, это было событие! Но сначала… Скажите… э-э…

– Просто Андрей.

– Просто Джубал! – поклонился журналист. – Скажите, Андрей, вы гордитесь своей страной?

Зазвенела тишина. Даже телеоператоры, казалось, застыли, вцепившись в свои камеры, и не двигаясь с места.

– Да, Джубал, – твердо ответил я. – Согласитесь, нам есть, чем гордиться. Мы приняли дремучую, отсталую Российскую империю, и превратили ее в великий, могучий Советский Союз… Я сейчас процитировал строчку из нашего гимна – он мне нравится своею державной музыкой, да и текст величав… Назовите мне другую страну, Джубал, которая смогла бы, терпя голод и разруху, за каких-то двадцать лет возвести новые города в тайге, в степи, в тундре! Создать с нуля, буквально на пустом месте, мощную индустрию, и победить врага в величайшей из войн! Да, были ошибки, но мы строили первое в мире государство рабочих и крестьян – не сочтите за пропаганду! – и шли нехоженными путями. А сколько государств в мире возникло благодаря нам? Сколько их было освобождено от гнета оккупантов или колонизаторов нашим попечением? Советское кино стало культурным явлением, советская наука занимает или делит лидирующие позиции во всех областях познания… Да что перечислять? Родину любят не за что-то, а за саму причастность к своему народу, к своей земле, к своим предкам! Наш же народ велик, а в предках у нас – герои, как мой дед, погибший на фронте. Так как же мне не гордиться тем, что я гражданин СССР?

Мне похлопали, а Рэтклифф задумчиво покивал, опускаясь на сиденье. Но тут же подскочил его сосед, малорослый и пухлый, со смешным венчиком волос вокруг сияющей лысины. Круглые очки придавали ему сходство со счетоводом из старых комедий.

– Пегготи Горман, – отрекомендовался он тонким, пронзительным голосом, – журнал «Сайентифик Америкэн»! Мне понравилось, что вы назвали русский народ великим и героическим. А вот, скажите, Андрей, что, по-вашему, превалирует в русском народе – терпение или смекалка?

Моя усмешка вышла недоброй.

– Мистер Горман, если бы народ терпел царский произвол и головотяпство, не грянула бы Октябрьская революция! И никто бы не шел добровольцем на Гражданскую войну, стерпи мы интервентов, загодя поделивших Россию на колонии. А мы не стали терпеть! – я взял мхатовскую паузу, чтобы унять разгулявшиеся нервы. – Да, в годы Великой Отечественной приходилось тяжко даже в тылу – работали, бывало, в две смены, терпели голод и холод, но делились последним с фронтом, лишь бы победить. И… Мне тут вспомнились лозунги всех революций… Знаете, можно долго дискутировать о свободе и равенстве, но уж единства, товарищества и братства у нас не отнять! А насчет смекалки… – я нацепил откровенно голливудскую улыбку. – Мистер Горман, в Америке не развит общественный транспорт, поэтому у вас наверняка есть автомобиль…

– Два! – расплылся представитель SciAm. – «Кадиллак Эльдорадо» и «Форд-Мустанг»!

– Тем более. Вот, представьте себе, что вы оседлали своего «Мустанга» и колесите… ну, скажем по Аризоне. Вокруг – пустыня, красные скалы да одинокие айронвуды… железные деревья. На шоссе ни одного авто, а до ближайшего городишки – миль пятьдесят. И вдруг – скрежет, колесо клинит, а «Форд» заносит! Рассыпался подшипник на ступице! А теперь вопрос: вы, стопроцентный американец, смогли бы в этой ситуации доехать до автосервиса?

– Странный вопрос! – фыркнул Горман, задирая брови. – Как же я доеду, если авария?

– А вот стопроцентный русский – доедет! – ухмыльнулся я. – В прошлом мае наш военрук рассказывал, как угодил в подобную аварию, и тоже, кстати, в пустыне, по дороге в Самарканд. Знаете, как он поступил? Отломил сук у придорожного чинара – это такое дерево, разновидность платана – и ножиком вырезал втулку из двух половинок. Вставил ее вместо подшипника – и дотянул до города!

Я сорвал аплодисменты, а громче всех хлопали Горман с Рэтклиффом.

– А… – заикнулся худущий немец из «Юнге вельт», но тут взбунтовалась француженка с манерами фрекен Бок.

– Дамы – вперед! – резко заявила она струхнувшему «осси», и растянула губы в милой улыбке людоедки: – Клод Дюбуа, журнал «Сьянс э ви». Недавно я интервьюировала месье Уайлса из Кембриджа. Он рассказал о встрече с вами и о том, как его восхитило строгое изящество, с которым вы доказали теорему Ферма. Но это уже как бы финиш, пункт назначения! Андрэ, расскажите лучше, как вы пришли в математику? И что особенно запомнилось на пути к доказательству Великой теоремы?

Я облегченно вздохнул. Наконец-то не тонкий ледок под ногами, а незыблемая твердь! Мне даже удалось погасить самодовольную улыбку, придав лицу выражение кротости.

– Мадам Дюбуа, мне обычно не верят, когда я говорю, что всерьез заниматься математикой я начал всего года два назад. Но это правда. Надо было помочь однокласснику с алгеброй, а то ему светила тройка в четверти. Но, чтобы объяснить, нужно сперва самому уразуметь, что к чему. Я начал разбираться – и разбираюсь до сих пор…

– Что ж, – энергично сказала Дюбуа, – не рискну оспорить мнение месье Уайлса, но некоторые – и весьма видные математики! – уверены, что у Великой Теоремы Ферма существует гораздо более простое и ясное доказательство!

Я вспыхнул и кинулся в бой…

* * *

– Очень, очень хорошо прошло! – успокоенно ворковал Капица. – Просто замечательно! А насчет Рэтклиффа я ошибался, каюсь. Знаете, что он сказал? Я, говорит, думал, что Соколов станет бубнить по бумажке, а он отвечал вживую! Где нужно – тонкий юмор! Или сдержанный пафос!

– Наговорите мне тут… – пыхтел я, краснея.

– Да правда, Андрей! – воскликнул Канторович, платочком утирая лоб («юпитеры» жарили, как из печки). – Ты даже не запнулся ни разу! Такое впечатление, что репетировал роль, а пришлось импровизировать!

– И не болтал зря, – одобрительно кивнул Титов, – всё сжато и по делу.

– А главное, – хмыкнул Сундуков, – интересно!

– Так что, будь спокоен, Андрей, – сухонько рассмеялся Сергей Петрович, – теперь ЦК ВЛКСМ от тебя точно не отстанет!

– Ага! – прифыркнул Александр Юрьевич. – Будешь в телестудию захаживать чаще, чем домой!

– Не-не-не! – шутливо запротестовал я.

– Да-да-да! – смеясь, парировал Канторович. – И… На тебе ручку – пора журналы подписывать. А то там уже очередь, смотрю…

Суббота, 14 апреля. День

Ленинград, Невский проспект

Накануне вечером звонила Софи. Звонила и звенела – голос девушки подрагивал от волнения: «Не забыл? В субботу, в два! Хотели в пятницу, так ведь тринадцатое, а мама у Илюши немножко суеверная… Гостей совсем немного будет – Серафима Ильинична с Иваном Гермогеновичем, ты с Томочкой, ну и я с Ильей… О, совсем из головы вылетело! Я еще Жозефину Ивановну пригласила, она до мая с внучкой