Легализация - Валерий Петрович Большаков

поживет, чтоб той не страшно было, хи-хи… Посидим камерно, как Иван Гермогенович выразился, зато – в „Неве“! И чтоб никаких подарков, чудо! – тон невесты сделался притворно грозным. – Понял?»

«Так точно! – ответил я уставной фразочкой. – Есть прибыть в четырнадцать нуль-нуль!»

Мне даже взгрустнулось. Как будто Софи от меня уходила к другому, в новую жизнь… Ведь нас с нею столько связывало… Связывает…

Я прогуливался у метро «Невский проспект», дожидаясь бабушку с внучкой, и прокручивал в голове суетливые мысли. После прямого эфира моя жизнь как будто не изменилась с виду, но стало трудней затеряться в толпе.

Нет, никто не осаждал меня, выпрашивая автограф, но я частенько ловил на себе любопытные взгляды, и ежился, слыша за спиной оживленные шепотки: «Да говорю тебе, он это!» – «Ну да, похож, вообще-то…» И это было лишь началом! Былой приватности приходил конец…

Мне поневоле приходилось следить за собой – опрятно одеваться и чистить обувь, постоянно «исполнять роль А. В. Соколова». Я утрачивал свою «самость», живя как будто жизнью нелегала – и это не преувеличение! Мне действительно нужно было постоянно себя контролировать – в поведении, в речи, в эмоциях! – чтобы «соответствовать».

С другой стороны, будучи в тонусе, я уже не упущу чужого внимания, «наружка» не застанет врасплох. Впрочем, не видать моих шпиков, и не слыхать…

– Андрюша! – хрустально разнесся зов, и ко мне, смеясь, выбежала Тома. Длинное, ниже колена, платье выглядывало из-под ее куртки, но придавало образу девушки нотку пикантной загадочности.

– Привет! – я приобнял Мелкую по-приятельски, и мы вместе созерцали дефиле Жозефины Ивановны. Звезда Коминтерна не просто выходила со станции метро – она являла себя.

Зябко кутаясь в полушубочек из черной каракульчи, фрау Гессау надменно шествовала навстречу, снизойдя до улыбки в мою сторону.

– Видели тебя, Андрей, видели, – измолвила она. – Да, Тома?

– Ага! – воскликнула девушка. – Так здорово было! Вопросы такие хитрые, с подвохом, а ты их – раз, два! – и отбиваешь. Как мушкетер шпагой!

– Канальи! – выразился я. – Тысяча чертей!

Дамы засмеялись, и я повел их в ресторацию.

Если верить Софи, то родители Ильи хотели сыграть свадьбу по-домашнему, не напоказ. Ну, хотя бы, на даче в Осиновой Роще…

Ганшин учел их желание – и заказал два столика в ресторане «Нева» – пожалуй, самом престижном в Ленинграде. Скромно, камерно.

Просто так зайти в это заведение было практически невозможно. Ну, если только не сунуть швейцару десятку…

Этот страж при Дворце Пищи – в черной униформе, блистая позументом – походил на адмирала в парадке. Завидев нашу троицу, он словно вырос на полголовы, однако бросить веское: «Мест нет!» не успел – Софи вертелась рядом, и радостно воскликнула:

– Они с нами! Они с нами!

Швейцар с сожалением отступил, пропуская нас в мраморное фойе.

– Какие вы все нарядные! – щебетала Ганшина. – И Дюша в том же самом костюмчике, что в студии был!

– Да он у меня один всего, – улыбнулся я.

– Сидит просто идеально! – Софи притиснула меня, и сбивчиво зашептала на ухо: – Спасибо, спасибо тебе! Дюш, без тебя ничего бы этого не было, вообще ничего!

– Ты счастлива? – прямо спросил я.

– Очень! – выдохнула врачиня.

– Расписались? – поинтересовалась Тома, розовея.

– А как же! Два часа назад. А потом катались по всему городу!

– Мы еще посмотрим, – заворчал я, – какая у тебя свекровь…

Софи засмеялась так, как будто счастье не умещалось у нее в груди, и потянула нас в зал, к эпицентру веселья.

Жозефина Ивановна вела себя непринужденно, а вот Томочка оробела – слишком много ухоженных дам шуршало вокруг мехами и шелками, блистая жумчугами да бриллиантами.

– Том, – сказал я негромко, – ты выглядишь лучше и красивей всех этих худосочных тёток.

Фройляйн Гессау-Эберлейн расцвела, просияв взглядом и улыбкой.

– Даже лучше меня! – хихикнула Софи, обнимая за плечи фройляйн. – Вон наши сидят!

Стены обширного зала были окрашены в темные цвета спелой сливы, а задник напоминал распущенный белый парус. Всю середину трапезного чертога занимал большой танцпол, где наигрывали музыканты то ли из «Поющих гитар», то ли из «Землян» – интимно дышал саксофон, мягко звенели струны, а за роялем перебирал клавиши усатенький пианист.

Столики на двоих были расставлены в амфитеатре по кругу зала, но нам не пришлось одолевать три или четыре ступеньки – для дружных компаний уготовили место с краю танцевальной площадки. Сновали вышколенные официанты, под плавный наигрыш медленно кружились пары…

Встречая нас, вскочил Ганшин, молодой мужчина в стильном темно-синем костюме – белая рубашка оттеняла бордовый галстук, а строгие очки в роговой оправе и наметившиеся залысины нисколько не портили общее впечатление.

Правда, Илью я никогда не встречал, но кто еще мог так лучиться, завидев Софи? Рядом с Ганшиным сидела пожилая чета, и дружелюбно кивала нам. Обычно увядающие женщины перекрашиваются в блондинок, будто нарочно подчеркивая свой возраст, а вот Серафима Ильинична не прятала седин – и уберегла былую статность. Правда, ее губная помада отдавала излишней яркостью, но эту отчаянную тягу к ушедшей молодости можно было и простить.

– Знакомьтесь, мои лучшие друзья! – представила нас Софи. – Андрей и Тома!

– О, я даже фамилию вашу помню, Андрей! – хохотнул Иван Гермогенович, смахивая на пана Профессора из «Кабачка 13 стульев». – Соколов! Верно? И батюшку вашего знаю… Он ведь тоже в Военно-медицинской?

– Вы не ошиблись, – светски улыбнулся я.

– Жозефина Ивановна, – отрекомендовалась фрау Гессау, и Ганшин-старший приложился к поданной ручке. Его супруга поджала губы, но тут же изогнула их в приветливой улыбке.

А Илья, крепко пожав мою руку, неуверенно предложил:

– Слу-ушай… Может, сдвинем столы?

– А давай!

Мы с ним бережно подхватили накрытый «гостевой» стол, не обращая внимания на метрдотеля, и состыковали с «хозяйским».

– Илья… – растерялась Серафима Ильинична. – А… разве так можно?

– За мир и дружбу – можно, мам! – пропыхтел Ганшин, живо расставляя стулья. – Садитесь, гости дорогие… И давайте выпьем!

– За молодых! – бодро воскликнул Иван Гермогенович, выхватывая бутылку шампанского из серебряного ведерка. Ловко откупорив, он обслужил Жозефину и жену, не забыв о себе. Илья налил Софи, а я Томе. Бокалы сошлись, вызванивая бесхитростную застольную мелодийку.

Пригубив игристого и шипучего, я нарочно сморщил нос:

– Горько…

– Горько! – возгласила Тома. – Горько!

– Горько! – подхватила Жозефина Ивановна.

Софи с Ильей нежно улыбнулись друг другу, и скрепили «Свидетельство о браке» долгим поцелуем…

* * *

На третьем часу свадебного торжества я заскучал. Ни есть, ни, тем более, пить не хотелось, а все доступные темы были раскрыты за беседой.

Обычно профессионалы говорят о работе, но, хоть наши столики и были сдвинуты, как совместить в застольной болтовне