Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

он стал для нее дорогим господином. Сказал он ей, ежели она найдет способ, как сынка в смерти родителя обвинить – а тогда только барин помер, – то получит она свои двадцать империалов. Она и обвинила барчонка, увидев, как, убиваясь, барыня приняла капель всю бутылочку разом. Сказала, мол, он ей подлил. Тотчас разнесла это по всей улице, бедного мальчишку едва не арестовали, но в полиции у вас дураки-то не служат, вы быстро сестру мою разоблачили, и она опять осталась ни с чем. Дуреха! Надо было остановиться… И ведь никому не скажешь, что человек с головой птицы ей награду предлагал за убиение сынка Даниловых! Она не остановилась, стала ломать голову, как извести юношу. Уже хотела зарезать его ночью. Но тут неожиданно ей помог доктор, в чем она только перед смертью созналась. Доктор, видя ее старания и имея свои резоны, – а быть может, и он был в свите этого человека-птицы, – подсказал опрокинуть на мальчишку кипящее масло. Она и опрокинула. Был обед у господ, за столом только сынок восседал да доктор и, кажется, еще приказчик, Дильс его величать, немец, такой же, как барин, старый. Принесла Марья супницу, поставила сбоку от молодого человека и, зацепив скатерть снизу, всю эту супницу на колени Грише и вылила. Тот успел отскочить, но левая нога его нынче вся в шрамах, а правая только слегка задета. Слег он, думали, помрет. Но нет, жив курилка. После того случая доктора уволили, а Марье вновь повезло – никто ее не засудил, мол, ну нерасторопна была, опрокинула масляный соус. Сама понимала, что оставаться нельзя.

– Ясно, – поднялся со стула Бриедис. – Мы это и без вашего рассказа все знаем.

– Погодите, – остановила его рукой женщина. – Вы пришли из-за смерти той учительницы обескровленной, да?

Она горестно покачала головой, будто давая себе разрешение сделать признание.

– Я впустила вас, чтобы сказать кое-что… еще. Этим… человеком-птицей был другой сын Даниловых, Марк. Марья порой в беспамятстве бормотала всякое. Он лет пятнадцать назад в Болгарию уехал, а потом пошел слух, что погиб в сражении с сербами. Но тот не погиб, вернулся в Синие сосны. У него проказа, но лечиться он не хочет. И маску носит, чтобы скрыть уродство. Марью он позвал к себе в поместье, она там полтора года отслужила. А потом он ее, по-царски наградив, отпустил.

– И что же, решил, что ваша сестра никому ничего не расскажет о чудесном возвращении прокаженного?

– Как она что скажет, если сама пошла в дом к прокаженному супы варить? Она у Даниловых служила с юности. Марк и Ева – близняшки, хорошенькие такие были, красивые, светлоокие, на ее глазах росли, любила она их всем сердцем. Со слезами расставалась, когда те за границу на учебу уезжали. Пока того случая с Болгарией не произошло, семья была счастливая, а потом… Потом выяснилось, что не все так счастливо у них, как они показать все старались. Один ребеночек, первенец, помер в младенчестве где-то в Швейцарии. Самый младший – Гриша – родился недоношенным и больным, его до девяти лет продержали в лечебнице в горах, в той же Швейцарии. Когда Марка потеряли, а потом и Еву, отправились в лечебницу ту и забрали мальчика. И начались хождения по мукам. Барыню будто подменили, стала она как не от мира сего, барин хмурый ходил. На Грише этом словно свет клином сошелся, сутками над ним тряслись, дрессировали все равно что принца австрийского. Мальчик был совсем плох, маленький, худющий, молчаливый, ни к чему не способный, в свои десять выглядел самое большее пятилетним. Марья его не выносила, потому как он совершенно ее не слушал. По Марку и Еве скучала. И когда Марка увидела, хоть и обезображенного проказой, хоть и под маской, узнала, обрадовалась, с радостью пошла к нему в Синие сосны служить. А там в Соснах особые порядки были. Марк с горя, что не окончил курса в английском университете, помешался на всем английском. Мол, хочу думать, что дом мой стоит в Уилтшире. Прислуга у него была сплошь выписанная из Британии. Видно, под влиянием его товарища – мистера Тобина, вдового теперь, ведь Ева померла от этой самой лепры десять лет тому назад. Вот и живут теперь они там втроем. Марк, товарищ его по университету, кажется, не то учитель он, не то библиотекарь, и дочка Эвелин. Живут тихо, закрыто.

Бриедис сидел с поникшей головой. Все это время он молил бога, чтобы ему попались свидетельства, что Марк Данилов мертв, что он не вернулся, никакой лепры не существует, а за всем стоит Тобин. Но нет… Как назло, припомнился рассказ отца, какой Данилов был развратник, соблазнил сестру.

– Вы говорите, живут с дочерью… Чьей дочерью приходится маленькая мисс?

– А чьей же еще? В 1886 году свадьбу сыграли мистер Тобин и Ева Данилова, через девять месяцев у них родилась Эвелин. Марья про девочку много рассказывала, та, чтобы не заразиться лепрой, в отдельном крыле расположилась.

– Что вы знаете о мистере Тобине?

Женщина призадумалась, сдвинув брови.

– Кроме того, что уже сказала, ничего. Передаю вам лишь то, что слышала от Марьи и до чего сама додумалась. Она тоже особо разговорчивой не была, но порой как начинала какие-то таинственные вещи рассказывать – волосы дыбом. Одна история о том, что старший брат младшего – ну, Марк-то Гришу – извести хочет, уже кое-что. Мало он прокаженный в город ездит, так еще и задумал мальчишкино наследство себе прикарманить. И способы у него какие? Масло задумал руками Марьи моей на него опрокинуть, отравить хотел. Странного – в таком духе – я от нее много слышала. Странного и путаного. Сидишь потом и часами думаешь, складываешь все, пытаешь уразуметь что к чему… Устала я от этого на душе груза, что-то там в этих Соснах неладное, богомерзкое происходит. Хорошо, наконец кто-то из полиции заинтересовался. Пойти самой, говорить такое – меня не поймут, за сумасшедшую посчитают. С души воротит, что Марья в чем-то замешана была… в убийствах! И сама умерла она странно. Вроде как от старческой немощи, вскрытия не делали. Но за три недели до кончины она все куда-то исчезала, а потом возвращалась бледная, слабая, едва доползала до кровати и ложилась спать. Вот тогда-то и принималась исповедоваться. Я доктора приглашала из Городской больницы, тот выписал какие-то капли, сказал – старческое малокровие. Но я же видела, что она только возвратившись такая. А потом отходит.

– Ну и что же? Что же? – Бриедис подался