Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Поднимаясь по лестнице, Арсений вспомнил о колотой ране в боку и опустился на ступеньку перевести дыхание. Пальцами он осторожно тронул под мундиром рубашку в страхе обнаружить красное пятно. Вчера в присутствии ему повезло застать полицейского врача, который быстро заштопал рану, предупредив, что нитки энергичных движений могут не выдержать.

Это было первое серьезное и полное опасностей расследование Арсения, в котором он успел избежать смерти и получить удар стилетом.

Швейцар молча отпер дверь квартиры и охотно ответил на все вопросы. Бриедис занес дополнительные сведения в блокнот и приступил к обыску. К сожалению, здесь уже побывали Гурко, кто-то из сыскного и судебный следователь. Арсений читал протокол обыска, но он хотел чистой совести и принялся все осматривать повторно.

Камилла поселилась в небольшой уютной комнате с кованой кроватью без полога, выкрашенной в серебряную краску, слева от нее стояло трюмо из сахарданового дерева, справа – старый секретер с расшатанными дверцами. Свет и воздух давало большое трехстворчатое итальянское окно, выходящее на Сарайную. Панорама открывалась истинно европейская: крыши, увенчанные дымоходами, бельведеры и шпили, пушистые шапки акаций. Видно, за один только вид из окна художница терпела эту жаркую мансарду. Тускнеющие закатные лучи, проникая сквозь жалюзи, штриховали стены, покрывало кровати, множество шкатулочек на полках трюмо, в беспорядке сваленных в кучу (свидетельство пребывания полиции) и тулово деревянного манекена. Бриедис не сразу заметил этот странный предмет в углу. На плечо куклы был накинут пестрый платок в пионах, а на голову без лица надето странное приспособление, похожее на те, что имели в своем арсенале зубные врачи. Железные распорки и пластинки угрожающе сжимали виски и подбородок, в сторону и вверх торчали крючки, верно, должные удерживать челюсти открытыми.

– Что за чертовщина? – Бриедис наклонился к манекену и тронул пальцем железку, та недобро скрежетнула по деревянной голове болвана.

Поморщившись, он повернулся к придвинутому к самому подоконнику столу, покрытому кружевной скатертью. На нем были разбросаны яблоки, успевшие подвять, стояла оплавившаяся на треть свеча, на краю изящная черепаховая пепельница с недокуренной папироской той же марки, что курила Даце. Отставленные в сторону стулья небрежно свалили в кучу. Казалось, стол был частью какой-то композиции, возможно, на скатерти некогда сидел или возлежал натурщик или натурщица, иначе происхождению такого «натюрморта» было сложно найти объяснение. Бриедис приступил к холстам и обнаружил на одном из них обнаженную девицу, чуть присевшую на столе и касающуюся пальцем яблока в подражание «Сотворению Адама» Микеланджело. Это была Даце Акментиня.

Бриедис тут же перевернул холст к стене, сраженный неприятным чувством, что стал свидетелем чужих тайн, и покосился на манекен с железным намордником, наводящим на непристойные мысли. Похоже, кроме Граудини, Камилле позировала и эта эмансипантка, и бог знает что еще между ними происходило.

Вся эта квартира была пропитана чем-то черным, таинственным, демоническим, невольно Арсений представил сцену Вальпургиевой ночи из «Фауста». Точно такой же ночи, и не одной, стали свидетелями стены этой квартиры. Быть может, здесь плясали бесы, резвилась нечисть, летали на метлах ведьмы-эмансипантки, гоготали черти, лакая льющееся рекой вино… или кровь. Порок, разгул, блуд.

И каким чистым ангелом вырисовывался в сознании пристава образ его Сони… Ну какая из нее эмансипантка?

Смахнув нелепые фантазии, Бриедис занялся делом. Просмотр внутренностей секретера занял час, пока он не нашел толстый альбом, о котором подруга Камиллы поведала с особой восторженностью. Тайник был сделан на славу, прикрытый тонкой фанерой, имитирующей дно ящика. И судя по тому, как она оказалась прилажена, Гурко ее не вскрывал. Старый, толстый, крепко прошитый альбом содержал тьму зарисовок, набросков и вполне законченных рисунков. Бриедис начал торопливо листать, надеясь обнаружить изображение того, кто хоть чем-то напомнил бы таинственного покровителя, любовника художницы. Но портреты, городские пейзажи, натюрморты упорно молчали, не сообщая ровным счетом ничего.

В голову Бриедису упорно лезли образы оседлавших метлы ведьм, гогочущих и на все лады визжащих.

И тут вдруг неожиданно возник образ ворона на камне. Бриедис присмотрелся – нет, не ворон – человек в глухом черном костюме, вместо крыльев руки в перчатках, а на голове плотно сидящая маска птицы с острым клювом, натянутая до подбородка, как чулок. В углу имелась короткая подпись: «Дорогому М. с любовью от Камиллы».

– Нет, только не отец Данилова, лишь бы не он… – проронил пораженный пристав. Вырвав рисунок из альбома, он сложил его вчетверо и убрал в карман.

В смятении он долго сидел и пялился в пустоту перед собой, пытаясь сложить все даты и события в единое целое.

А все потому, что показанию одного из официантов, причем самому нелепому, тотчас нашлось место в картине преступления. Тот поведал, что видел в вечер убийства Камиллы человека с головой птицы, он переходил дорогу, низко опустив голову. Бриедис не придал значения его словам, ведь гостиница располагалась против театра, возле которого порой можно встретить кого угодно: Цезаря, разгуливающего в римской тоге, выбежавшего до ближайшей лавки за папиросами, Мефистофеля с рогами и раскрашенным лицом, несущего бутылку вина под мышкой, царицу Савскую, пыхтящую папироской, куст, беседующий с антрепренером на крыльце, животных из папье-маше и бог знает кого еще.

Бриедис тотчас понял, что это была за птица, – маска, которую неведомый незнакомец носил, скрывая увечье. Увечье от проказы. А проказой, увы, судя по слухам и словам священника из кокенгаузенской мызы, занемог Марк Данилов. Лет шестнадцать назад это пытались скрыть, записав его в вольноопределяющиеся.

Пристав спустился на Сарайную улицу. Солнце уже село, небо давило свинцовой тяжестью, готовился пойти дождь. Он устал, мучился от боли в боку и от осознания, что ушел от собственной версии преступления, в которой готов был обвинить Тобина. Расследование вдруг повернулось совсем иной стороной. В кармане мундира лежали портрет отца Данилова и перепачканный кровью платок барышни, в смерти которой отчасти повинен был он, Арсений, легкомысленно отнесшийся к ее приглашению в театр.

По дороге в присутствие он завернул к книжной лавке, ощутив щемящий призыв сердца. Витрины уже зашторили, но из-под железных жалюзи пробивался свет. В длинных желтых прямоугольниках света видно было, как на пыльную мостовую падают иглами первые капли дождя. А Соня, наверное, там, за этой железной шторой, раскладывает, по своему обыкновению, издания по полкам. От стыда и радости запылали скулы, пристав было сделал шаг мимо, но вернулся, потянувшись к дверной ручке и отчаянно соображая, какую книгу попросить, если Сони не будет, если его встретит Каплан. Обшлаг рукава уже был мокрым, намокла дверная ручка. Совестно! И Николай Ефимович видел, хоть и вида не подавал: