Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Она знала, что есть маленькая дверь из купальни наружу, во двор.

Но вместо сада попала в кухню, услышала, как кто-то идет, и спряталась в чулане за очагом, попав из него в какое-то подвальное помещение с глубокой узкой лестницей и склизкими от сырости стенами, совсем как в тюрьме замка Иф.

Очарованная подземельем, она шла вниз так долго, что стала слышать, как подземелье взывает к ней. Из глубин доносились стоны, подобные тем, что издают животные в клетках. Эвелин, разумеется, не могла знать, как кричат животные, она не видела вживую ни кошек, ни собак, лишь однажды слышала, как пищит в углу крыса, которую при ней изловила миссис Маклир. Эв чувствовала инстинктивно: звук, исходящий откуда-то снизу, – это крик попавшего в беду зверя. Продолжая блуждать по извилистым коридорам и лестницам, о существовании которых и не подозревала, добралась до окованной металлом дубовой двери. Дверь содрогалась от ударов, из-за нее доносился хриплый, отчаянный плач.

Испугавшись, Эвелин бросилась обратно, ее сердце стучало так сильно, что стало больно в ребрах и горле, плач преследовал ее, нагонял, звал, заклинал, цеплялся за руки и ноги, тянул назад, она слышала в нем истошную мольбу. И вернулась.

– Кто там? Кто? – воскликнула она, прижавшись ладонями и ухом к старому, изъеденному червем дереву.

На мгновение голос затих.

– Ева, Ева, доченька, – услышала она незнакомый и знакомый одновременно голос. Сердце всколыхнуло от очень далеких воспоминаний, они заставили его стучать еще сильнее. Наречие, на котором обратились к ней с той стороны двери, показалось тоже знакомым, хоть и совершенно абсурдным, языческим, колдовским. Нет, не наречие заставляет терзать сердце и не интонация – на этом языке с ней говорила мама в детстве, на этом языке она пела ей колыбельные. Ева. Мама звала ее Евой. Но что это был за язык, Эвелин не помнила. С нею говорили по-английски, читала она по-английски, большей частью английские романы, она была англичанкой, живущей в пригороде Лондона (где же еще?!).

– Ева, это ты? Подойди ближе, – просил голос уже по-английски. – Как ты меня нашла?

Эвелин не понимала, кто это и что хочет.

– Мама? – проронила она.

– Доченька… – Нет, голос не женский, но тонкий, слабый. – Прошло столько времени, неужели ты могла меня забыть? Ева, хорошая моя, открой эту дверь, выпусти, выпусти меня, пожалуйста. Он меня здесь против воли держит. Найди, как отворить эту дверь. Там с той стороны есть замок, засов или… – Следующая фраза, произнесенная незнакомцем по-английски, оборвалась, потому что Эвелин в страхе вскрикнула – на каменной лестнице, по которой она спустилась, раздались шаги и голоса. Ее искала гадкая Маклир.

Эвелин бросилась бежать в ответвление в коридоре направо, она поскальзывалась босыми ногами на сыром камне, но неплохо видела в темноте, успела повернуть налево, куда продолжал вести ее коридор, как впереди замелькали огни. На нее шла толпа слуг, вооруженных палками и ружьями, а впереди шествовала фигура в черной маске с клювом. Ее нашли с другой стороны лабиринта.

– Что же ты натворила! – Ярость отца сотрясла фундамент усадьбы до основания. Он приблизился к Эвелин, она зажмурилась, успев различить занесенный над ней кулак в черной перчатке. Но вместо того чтобы ударить, он с отчаяньем повторил:

– Что ты наделала? Тебя было так трудно излечить…

Притянул ее к себе, обнял крепко, будто боялся потерять, и повел наверх, внезапно переменившись, став заботливым и чутким, долго спрашивал о самочувствии.

Эвелин не могла догадаться, что ее ждет после злосчастной прогулки в подвал. События закрутились вихрем, она на время позабыла о пленнике за окованной железом дверью, о его просьбах открыть засов. Не успела ни у кого спросить, кто это мог быть.

Отец привел врача в тот же день, и врач торжественно объявил, что болезнь прогрессирует. Эвелин напоили лекарством, от которого она спала несколько дней, а может, и недель.

Проснулась она в темноте спальни, о которой успела позабыть, ее лодыжка, как в детстве, была привязана ремнем к изножью, на окна под шторы вернули плотные ставни. Миссис Маклир приходила, только чтобы дать новую порцию лекарства, ее визиты перемежались с визитами врача, являвшегося неизменно в маске, но не такой, какую носил отец, а со стеклянными глазами и большой крестообразной вставкой в районе рта. Отец более не появлялся.

Но однажды она проснулась от боли в сгибах локтей, от ее рук тянулись тонкие трубки, а над кроватью навис некто лохматый и страшный с большой чашей. Поодаль стоял доктор в лупоглазой маске, что-то говорил, Эвелин различила лишь слова «иммунитет» и «в ее жилах – ваше спасение». Свет лампадки у порога высвечивал изуродованное лепрой лицо отца, изуродованное настолько, что ей показалось, что это совершенно другой человек. Седые волосы отросли до лопаток, плечи согнулись, на спине будто даже вырос горб, лица она не видела, потому что он, запрокинув голову, жадно пил из большой чаши. Лишь видно было, как по длинной косматой седой бороде стекали багровые ручьи. Он пил кровь, как животное, как демон, как вампир.

Он пил ее кровь.

Вовсе не болезнь начала прогрессировать, а отцу нашли новый способ излечить лепру. Но ведь она тоже больна! Зачем ему кровь больной?

Иммунитет. Это значило, что все это время она могла заболеть, но маленькие рыцари в ее крови, храбро защищавшие свою хозяйку, одолели недуг. Иммунитет! Она нынче здорова!

Со слабой радостью Эвелин осознала, что не больна. Он лгал ей, чтобы не оставаться одиноким в своем отчаянии. Он не хотел разлучаться с дочерью, хотя должен был, ибо всякий отец лучше позволит чаду уйти, даст избежать горькой доли, оградит от несчастья, сделает все, чтобы спасти.

Он оказался так слаб, что позволил дочери не только страдать вместе с собой, но принес ее в жертву собственному выздоровлению.

С тех пор ее жизнь чередовалась страшными моментами и периодами затишья, когда отец уезжал на воды или уходил в лечебницы. Миссис Маклир позволяла Эвелин выходить в гостиную играть на рояле, сидеть допоздна в библиотеке, это лишний раз доказывало, что Эвелин теперь была не заразна.

Но когда мистер Тобин возвращался, Эвелин ждала бесконечная череда процедур и холодных ванн в купальне, где ее насильно удерживали миссис Маклир и еще одна пожилая, но дородная и сильная женщина, не говорящая по-английски, вместо обычной еды и питья – бесконечные мензурки едких лекарств, от которых становилась тяжелой голова и путались мысли, трубки в венах, а после – надрезы, поскольку вены у девушки стали слабыми и перестали давать достаточно крови.

Собственный