Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

был наполовину латышом, а таковых на чиновничьих постах в управлении города находилось немного. Рига прежде была городом немцев, нынче – русских. Латышской Рига была лишь местечково – в здании Латышского общества, например. Режиссер и директор театра Екабс Дубурс тотчас поспешил протянуть руку, за ним последовала немолодая, но с серьезным волевым лицом актриса, игравшая Гретхен, оказавшаяся выше пристава на голову, хотя рост того составлял шесть футов без малого.

– Даце Акментиня, – представилась она, по-мужски пожав руку Арсению, да так крепко, что полицейский, прослуживший три года в пехотном полку, невольно вздрогнул.

Актриса оказалась ярой представительницей того самого движения женской эмансипации, каким так восхищалась и сторонницей коего считала себя и Соня. Бриедис сдержался от чувства неприязни в лице и наклонил голову, приветствуя актрису. В конце концов, это ее дело – быть эмансипанткой. Бриедиса волновали убеждения не всех женщин, только Сонечки. Дай бог та не станет ярой активисткой с рукопожатием Ахилла и выражением лица Ильи Муромца.

– Мое настоящее имя – Доротея Штейнберг, – молвила по-латышски Даце, продолжая сжимать в тисках ладонь пристава. – Я не каждому открываю эту маленькую тайну. Я знаю, зачем вы сюда пришли. Из-за смерти Милы.

Сердце Бриедиса невольно дрогнуло. «Мина – Мила», – пронеслось в голове. «Черт, Соня, – сказал он себе, – твой «Дракула» просто как гвоздь в мозгу!»

– Да, вы угадали, я явился для более детального дознания.

– Тогда мне есть что вам сказать. В вечер убийства я была сама не своя, не смогла и пары слов связать по делу. – Она повернулась к директору и попросила разрешения отойти в фойе.

– Мы были хорошие подруги. Она ходила на все мои спектакли, – начала Даце-Доротея, вынув длинный мундштук и заправив в него тонкую папироску. – Она искала в толпе лица. Вы же понимаете, «художник», – сделала актриса акцент на мужском роде этого слова, произнеся его по-русски, – это наблюдатель, искатель, поэт и охотник за прекрасным. Она писала грифелем в своем альбоме: делает три наброска, бросает, если не выходит, но если получалось, то сразу. Вы видели ее работы?

– Мельком, – ответил пристав, мысленно отругав себя, что отправил на квартиру к художнице безответственного Гурко, который, как оказалось, не доносил до начальства некоторые сведения и документы.

– Посмотрите внимательней. Возможно, она писала и «его» портрет…

Бриедис насторожился – Даце опять сделала ударение, вновь сойдя на русский. Казалось, она говорила по-латышски нарочно, чтобы подчеркнуть свою позицию, а русский для нее был языком выражения особенных смыслов. Доротея Штейнберг закончила русскую гимназию, и когда объясняться на латышском становилось сложно, она обращалась к языку своих учителей.

– Год назад, поздней весной, почти летом, она вдруг переменилась. Стала такой… парящей, воздушной. Потом эти наряды, украшения, исчезновения. Словом, влюбилась. – Акментиня протянула Бриедису коробок, каким-то чрезмерным, фривольным движением головы попросив огня.

– Кто был тот счастливчик? – спросил пристав, чиркнув спичкой.

– Этого никто не знает. – Даце наклонилась прикурить. – Но человек этот очень и очень une personne importante[143]. Ходили слухи, что Суровцев, но тот умер, и все невольно ахнули, ведь она и бровью не повела, когда объявили прошлой осенью о кончине губернатора.

– Вы говорите «все». Вся ваша труппа водила знакомство с Камиллой Бошан?

– Она была членом художественной комиссии, здесь же, в здании, невольно пересекались, были знакомы, встречались на мероприятиях. В общем, да, она водила с нами со всеми крепкое знакомство, а Берта, которую все знают под именем Граудиня, даже позировала ей обнаженной.

– Значит, Камилла часто бывала в этом здании?

– Часто. Она ведь только на четверть француженка, ее бабка жила в Париже. А так Мила, – актриса выпустила густую струю дыма в сторону, – душой была чистая латышка и очень болела за латышскую культуру города и латышский язык.

– Кто тот человек personne importante, который, по вашему мнению, вскружил ей голову летом прошлого года?

– Никто не знает, она не признавалась даже в том, что у нее кто-то был. Правда, последнее время много случалось разговоров о вас… Но не обижайтесь, дорогой пристав, в вас влюблена она не была, просто искала человека, за которого быстро и удобно выскочить замуж. Последние несколько недель она болела, и с ее таинственным покровителем имелся разлад. Она так ничего и не рассказала мне, своей подруге. Я могу лишь судить о том, что видела по ней, по ее манерам и поведению. Она вела себя как человек, внезапно осознавший ошибку и отчаянно пытавшийся ее исправить.

– Хорошо. – Бриедис вынул книжку и сделал пару отметок. – Во сколько началось представление в четверг 23 мая?

– Как всегда, в восемь вечера. Спектакли начинаются в восемь, если день будний. В выходные – в семь, по обыкновению.

– Вы отметили, где Камилла сидела в зале?

– Да, я всегда ищу ее глазами, прежде чем бросаю первую реплику. Это своего рода ритуал.

Бриедис сдвинул брови, заподозрив актрису в неестественном влечении к художнице.

– Выходила ли она в течение спектакля?

– Во время антракта. Но… – актриса призадумалась. – Во второй части я слишком отдалась игре. Я не знаю, вернулась ли она. Спросите у Дубурса, он играет Мефисто, может, заметил.

Директор Латышского театра очень серьезно отнесся к вопросам пристава, он тоже имел привычку исподволь, когда не было реплик, наблюдать за партером и амфитеатром. Камилла в тот день была одета необыкновенно нарядно: шикарное черное с белой грудкой платье, на голове крохотный цилиндр из белого атласа с черной вуалью, прикрывавшей лоб.

– И белый цилиндр сей, – Дубурс подчеркнул, – был как маяк, постоянно притягивал взгляд.

Режиссер поведал, что Камилла вернулась с антракта в сопровождении кого-то одетого в темное, непонятно, мужчина то был или женщина. На словах «О стыд! Гермафродитом теперь, пожалуй, будут звать меня!» они стали протискиваться к своим местам, а когда менялись декорации, выезжали горные ущелья, лес, скалы, ее цилиндр на мгновение был заслонен фигурой мужчины в черной визитке, потом цилиндр появился вновь. Дубурс стоял сбоку сцены и видел это только потому, что в ожидании смены декораций невольно задержал взгляд на головном уборе художницы, отражавшем свет софитов и будто даже жившем своей собственной жизнью и сиявшем впотьмах внутренним электричеством.

– Невозможно было не замечать этого белого предмета в темноте партера. Это только кажется, что впотьмах зрители – безликая масса, на самом деле часто приходится отвлекаться на множество разных деталей, – говорил директор театра. – Когда все актеры пошли на поклон, зрители, аплодируя, встали, Камилла не поднялась. Ее цилиндр исчез, его загородили люди, сидящие в первых рядах. О том, что она осталась на своем стуле мертва, мы узнали спустя час.