Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

с полуслова. Девушка, которая не должна была разбираться в таком сложном процессе, выполняла указания Гриши, едва тот произносил короткие реплики, как хирург, выполняющий операцию, Соня же казалась опытной сестрой милосердия, с легкостью жонглирующей всеми этими баночками и скляночками.

Чтобы не помереть со скуки, пристав порой поднимался и заглядывал им за плечи, принимался рассматривать сначала негативы, на которых красовались только непонятные черные пятна с вкраплением серого и порой белого. Потом ходил вдоль веревки, на которой прищепками, все равно что белье, за самые краешки были прихвачены будущие фотографии.

Все они сейчас казались копиями одной и той же картинки. Но время шло, и вскоре уже можно было разглядеть очертание идущей вниз скалистой дороги вдоль каменной стены и черного пятна ворот. Фотоэмульсия делала свое дело, и терпеливо ожидающая команда сыщиков наконец смогла увидеть силуэты людей и детали.

– Мы схоронились на камнях кладбища, на самом близком от ворот Синих сосен углу. – Соня говорила шепотом, будто боялась громким голосом помешать проявке фотокарточек. – Я поднялась выше и изображала художника, а Гриша, установив фотоаппарат так, что из-за камней выглядывал лишь объектив, фотографировал. У нас была идея взобраться на каменную стену и взять в объектив сад, лужайку и, может, дом. Но нас бы учуяли собаки. У Тобина два доберман-пинчера. В кадр попал наш знакомый почтальон, какой-то интересный незнакомец, молочница – бедная, ее тележка перевернулась на камнях, когда та возвращалась обратно. Хорошо, молоко все успела снести.

Присев боком на край высокого лабораторного стола и скрестив руки на груди, Бриедис молча слушал ее восторженный шепот, а сам все думал о погибшем от цианистого калия почтовом служащем и о рассказе сестры кухарки Марьи. От усталости не было сил на недовольство, а перегруженный мозг сам выталкивал на поверхность обрывки воспоминаний последней недели.

– Гриша, а те фотокарточки из отсыревшего альбома… – продолжала Соня шепотом, – их тоже ваша матушка делала?

Данилов сливал в раковину остатки фотоэмульсии и чистил ершиком ванночки, чтобы убрать их на хранение. Свет от красной лампы рисовал на его багровом лице черные тени, лицо казалось взрослым и утомленным.

– Я не знаю… – вздохнул он. – Я не могу вспомнить, когда она начала заниматься фотографией. Мне казалось, когда я в гимназии учился.

– Что, если она и раньше занималась фотографированием? И если на секунду предположить…

– Вы хотите сказать, что она одобрила их союз? – обернулся Данилов, отставив сосуд в сторону.

– Я все думала, если три года ваши настоящие родители жили в счастье и покое, о чем говорит тот отсыревший альбом, этому могло способствовать только благословение одного из родителей.

Бриедис покачал головой, все умозаключения Сони были для него как бритвой по сердцу. «Хватит, довольно об этом рассуждать!» – вдруг захотел крикнуть он.

– Три года никто их не трогал. – Данилов призадумался, снимая гуттаперчевые перчатки, говоря об этом теперь просто и без прежних истерик. – Отец мог и не приезжать в Синие сосны, туда могла ездить только матушка. А когда вдруг приехал он, счастливой тайне пришел конец…

Бриедис сжал зубы. Нет, это нужно прекращать, детям придется оставить игру. Нужно сказать, что с этого дня он берет все в свои руки. Перед глазами опять забилась в судорогах черная фигура у ножки стола в присутствии, Арсений теперь видел в этой фигуре Данилова.

Надо их отвадить. Ишь игрушки затеяли. Как сказать? Как? Сейчас в обществе Сони Гришу не узнать. Раньше он был нелюдимый дикарь, а теперь спокойный, делает свое дело исправно. Она дала ему желание жить, вернула лицу краску, в ней он, быть может, наконец обрел семью.

Так пусть же остаются вместе! А взамен Бриедис забирает себе дознание.

Он повернулся к Данилову, чтобы сказать все это, но взгляд его упал на гирлянду развешанных над головой карточек. Они уже стали совсем как настоящие фотографии – обрели четкость и ясность, хоть еще и блестели влагой. На трех из них был запечатлен человек в черной визитке. На четвертой – человек этот проходил, видимо, мимо объектива: в кадр попал его профиль.

– Чтоб… Это же Гурко! – воскликнул в ужасе пристав.

– Кто? – Соня и Данилов тотчас ринулись к нему и встали по обе стороны.

– Мой чертов помощник, штабс-ротмистр… Гурко. Так это он взял мой «смит-вессон», он отравил явившегося с повинной!

– Ведь и правда… он. – Данилов задел локтем какую-то склянку с реактивами.

– Вы, верно, думаете, – зло бросил Бриедис, прикрикнув на Гришу, а следом повернулся к Соне, – что полиция города – это сияющий, правосудный Скотленд-Ярд? Это не так. Далеко не так. Самые настоящие авгиевы конюшни! Видно, потому отец и воспрещал мне идти на такую службу. Но поздно. И я не отступлюсь. Дело ваше, Данилов, – пристав строго посмотрел на Гришу, – принимает такой оборот, серьезности которого вы совершенно не осознаете. Отправившись делать эти снимки, вы подставили всех нас. Не думаю, что господин Гурко столь глуп, что не заметил в кустах объектив. Вы должны пообещать мне… Соня! – Бриедис взмолился. – Соня, вы должны пообещать мне ничего больше не предпринимать без моего ведома. Гриша, прошу и вас. Никакого безрассудства. Если в деле замешан офицер, чиновник полиции, мы никогда не добьемся справедливого правосудия. Я не знаю, до каких степеней принял участие Михаил Ярославович в этой истории… Но ничто не спасет наши жизни, если некто сверху пожелает похоронить некие тайны вместе с нами.

Глава 13. Слуга двух господ

Штабс-ротмистр Гурко качнулся в кресле, с колена сползла пола халата. Он держал фотокарточку, долго гипнотизируя взглядом запечатленную на ней юную брюнетку с чуть растрепанными волосами, убранными наверх, и бесовским взглядом. А потом со вздохом отбросил изображение на пол и вытянул изъеденные уродливыми гнойными язвами голые ноги к печке. Уже год, как он перестал чувствовать тепло огня, но всегда велел хозяйке, у которой снимал комнату, топить печку. Зимой и летом его комната была натоплена донельзя. Но как мертвец, восставший из могилы, лишенный чувственного восприятия и жизни, жаждет простых человеческих ощущений, хоть бы простого прикосновения, так и Михаил Ярославович жаждал согреть бесчувственные руки и ноги.

Он потерял единственное дорогое существо, к которому теплилось нечто похожее на привязанность или даже нежность. Он сам убил ее и теперь думал только о собственной смерти. Но величие обреченного заставляло держать позу. До чего он дошел, до чего докатился – мужеложство, подлог, подстрекательство, убийства. Продал душу за долги, получив в награду проказу. За что теперь держаться? Зачем жить?

Стук в дверь вывел его из оцепенения.