Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

в лепрозорий, я курирую Синие сосны, слежу за безопасностью их обитателей, чтобы «этот монстр» не явился вновь и не побеспокоил англичанина, отхватившего вместе с женушкой богатую усадьбу, две фабрики и пивной завод. Эти фотографии выставят вас посмешищем перед всем полицейским управлением. А ваш папенька будет хохотать громче всех. Что-нибудь еще?

Арсений сидел прямой как кол, слова Гурко растравляли рану, нанесенную отцовским безразличием, но Гурко не был удовлетворен, он хотел ранить Бриедиса еще больней.

– А что до недоноска Даниловых, то здесь вам мат, сударь, вы же не потащите в суд свою гимназистку, так отчаянно рвущуюся в дознаватели, чтобы свидетельствовать против меня. Тогда ей придется признаться, где она провела вечер четверга 23 мая. А провела она его в доме учителя истории. О ней и так уже судачат немало, незачем опускать милую жидовочку еще ниже, коли хотите ее в жены.

Слова попали в цель. Гурко произнес это «жидовочка» с особым смаком. Бриедис был до примитивного предсказуем, он тотчас вскочил, выхватив «смит-вессон» из кобуры. Гурко перевел безразличный, смеющийся взгляд на дуло знакомого револьвера. И поднялся:

– Ну что, сударь, я надеюсь, он заряжен. Стреляйте.

– Вы арестованы.

Гурко залился смехом, Арсений выскочил из-за стола, опрокинув стул, и бросился на помощника.

Все случилось очень быстро. Арсений не взводил курка, он не стал бы стрелять в Гурко, даже если бы ему самому угрожали смертью. Гурко знал это трусливое в нем благородство, смело кинулся навстречу и отбил револьвер. Они схватились на полу, упали, покатились, несколько секунд один не мог одолеть другого. Бриедис сжал горло Гурко. Тот клонил его на бок, потом пола халата от движения раскрылась и упала на лицо пристава. Этого оказалось достаточно, чтобы Гурко смог дотянуться до «смит-вессона» и размозжить им висок пристава.

Удар вышел крепким, брызнула кровь, но Арсений не потерял сознания, чуть завалился на бок и уже поднимался на колени, когда ручка «смит-вессона» сшибла его с ног во второй раз. Штабс-ротмистр поспешно выдернул из халата пояс и скрутил им локти Бриедиса за спиной. А потом, зло схватившись за волосы на затылке, крепко приложил его головой о деревянные доски паркета. Но, ударив раз, он вдруг озверел и не смог остановиться. Бил со всей дури, позабыв, что не собирается убивать мальчишку, но злоба и ревность на мгновение омрачили рассудок. Гурко успокоился лишь тогда, когда из-под черных волос латыша потекли ручьи крови, багряные, как пролитый лакрима-кристи, а паркетный пол дал несколько трещин.

Глаза Арсения не сомкнулись, но он не шевелился, мокрой от крови щекой прижимаясь к доскам пола, продолжал гипнотизировать штабс-ротмистра остекленевшим взглядом мертвеца.

Отрывисто и сипло высвистывая выдохи, Гурко замер, прислушиваясь, дышит ли Бриедис; убедившись, что дышит, сел обратно в кресло. «Смит-вессон» все еще был в его руке. Опустив локоть на подлокотник, он устало подпер висок.

– С кем хотел состязаться, желторотый.

Они долго смотрели друг на друга. Взгляд Арсения стал тускнеть и сползал все ниже, к ногам Гурко. Полы халата помощника были распахнуты, он сидел в исподнем, и пристав увидел язвы. Глаза его ожили, сам он дернулся, точно от тока.

– Что? Противно, да? Это проказа, – облизнулся Гурко, как большой уличный облезлый кот, одолевший мышь.

Он сполз с кресла и подсел близко к Арсению, потянулся пальцами к натекшей до приличных размеров луже на полу, провел ими, размазывая по доскам кровь, поднес ладонь к шее, на которой тоже зияли язвы, и с наслаждением приложил руку к коже, будто исцеляющую мазь.

– Это не сработает, – просипел Арсений. – Эта чушь не вылечит тебя…

– Почем тебе знать, ты что же, доктор?

Арсений, тяжело дыша, задвигался, пытаясь встать.

– Противно? Противно и страшно?

Гурко отошел, продолжая отдыхиваться и втирать кровь в шею, с наслаждением слушая, как Бриедис стонет, пытаясь согнуться и удержать себя на коленях.

– Но ты счастливый человек, Арсений, тебе никогда не узнать, что такое гнить живьем. Тебе неведомо это тягостное осознание скоротечности дней, неведомо быстрое угасание жизни в жилах, ты не терял чувствительности в руках и ногах. Я могу размозжить свой кулак, – он приподнял руку с револьвером, – о твою девичью мордашку и совершенно не почувствовать боли.

Гурко с наслаждением опустился в кресло, наблюдая лицо пристава, искаженное неприязнью и болью.

– Такие чистоплюи, как ты, не способны понять прокаженного, – бросил он.

– Вам нужно в лечебницу, – подал голос пристав.

– Меня выплюнут из общества, как это стало с Марком, как только я приду просить помощи. Приду с мольбой, а меня отправят в лепрозорий. Данилова отвергла его собственная мать, семья заточила его в тысячах верст от дома. Бросили, а сами жили дальше как ни в чем не бывало.

Гурко, нагнувшись, поднял фотокарточку Камиллы и выпавший из кармана Бриедиса ее рисунок Ворона и долго сожалеюще смотрел то на нее, то на изображение маски, в которую она была влюблена. С болью в сердце понимая, что, кажется, ей было все равно, кто был под ней. Гонялась художница только за обликом…

– Твои увивания за гимназисткой – это не чувство, это желание заиметь собаку на привязи. Ты – молокосос, ничего не смыслящий в любви, а все туда же! Истинное чувство – это найти в себе волю давать свободу сердца и ума возлюбленному существу, так-то, Арсений. И уметь поступиться приличиями ради него.

Он вздохнул, отвернувшись.

– Они простили ему связь с сестрой, но, когда он признался, что болен проказой, отвернулись, испугались скандала. Тут-то забегали и запрыгали, дойдя через губернатора до военного министра, а после и до самой императрицы Марии Федоровны. За заметку в «Лифляндских ведомостях», в которой говорится о добровольном отъезде Марка Львовича в Болгарию, заплачено четырьмя сотнями тысяч рублей, которые благополучно пополнили фонд «Российского общества Красного Креста». Презабавнейший вышел каламбур, смотри, Арсений. Губернатор, значит, Зиновьев, – Гурко стал загибать пальцы, – родственник Даниловых, просит нынешнего губернатора Пашкова, тогда в 1885 году флигель-адъютанта, всего лишь помощника командира Кавалергардского полка по хозяйственной части, сделать что-нибудь для Марка Данилова, больного лепрой, чтобы скрыть его уход в лепрозорий. Его просьба случайным образом доходит до ушей самой императрицы Марии Федоровны, которая из жалости устраивает эту маленькую авантюру – о-оп, и росчерком пера военного министра Петра Семеновича Ванновского Марк – вольноопределяющийся! А взамен от купцов Даниловых в фонд «Российского общества Красного Креста» производится щедрый взнос.

Арсений слушал, перестав дергаться и даже шевелиться, слушал во все уши, смотрел во все глаза. Еще надеется выкарабкаться, сосунок.

– Четверо человек, исключая семейство, не дрогнув, обрекают на забвение больного.