Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Он вздрогнул, быстро запахнул халат на шелковой темно-зеленой подкладке, повязал пояс и пошел открывать.

– Кто? – недовольно прохрипел он голосом человека, шесть часов кряду не проронившего ни слова. Воскресный вечер Гурко провел в кресле, глядя в одну точку, лишь краем глаза замечая, как сияние солнца в зените сменяется косыми янтарными лучами, а следом и огнями фонарного уличного освещения. Тени на стене от жалюзи описали полукруг и выстилались на голом полу, встав в дуэт с отплясывающими нервный танец отсветами огня из печки. Из Кокенгаузена он вернулся дневным поездом и страшно устал, уселся перед огнем и до сих пор не двинулся, замерев с фотографией в руках.

За дверью топтался этот несносный латыш, папенькин сынок, Бриедис-младший, начальник участка. Что надобно ему в столь позднее время? Два часа пополуночи. Гурко всем сердцем ненавидел и презирал этого рыцаря в мундире, демонстративно променявшего свой капитанский чин на место в полицейской части. Статный красавец-офицер, на которого заглядывались все барышни, всеми жалеемый, мол, папенька сделал пальчиком и выставил вон из дому. И Камилла туда же, шлюха. Знала бы, каким безнадежным дятлом был этот всеобщий любимец, из скольких передряг он, Гурко, успел его вытянуть, пока тот служил приставом. Не будь его отец начальником Рижской полиции, давно бы погнали с его царскими манерами.

Но по старой дружбе с Бриедисом-отцом Гурко приглядывал за сыном и давил в себе свою черную зависть.

Нехотя он отпер дверь. Арсений стоял бледный, со сжатым ртом, худыми скулами, рукой поддерживая стену. На обшлагах расстегнутого мундира и портупее какие-то едкие пятна. Каждое неудачное дело, каждая схватка с верхами его красивому лицу добавляли морщин, рисовали синяки под глазами. Неблагодарная, грязная работа полицейского стирала с личика офицера его удалую браваду, вместе с нею и молодость. А после того как на него напал повелитель почтовых марок, чтоб его, не умеющий попасть в цель, Бриедис выглядел – краше в гроб кладут. Гурко чуял, что тот мальчишка-клерк был слишком юн и труслив, но он так измаялся подлавливать незадачливых убийц, что подбирал уже просто первых встречных.

– Что такое, Арсений Эдгарович? – с натянутой любезностью спросил Михаил Ярославович, пропуская Бриедиса в переднюю. Арсений по-хозяйски прошел в комнату, служившую штабс-ротмистру и спальней, и столовой, и кабинетом. Сел за стол, покрытый клеенчатой скатертью, и, опустив локти, уронил голову на ладони.

– Не спится мне, Михаил Ярославович, уже неделю не могу по ночам спать.

Пьян, что ли? Чего пришел? Третий час ночи на дворе.

– Ну так и я не сплю, – стараясь сохранить голос равнодушным, ответил Гурко и открыл боковую дверцу ветхого деревянного поставца. – Такова наша полицейская доля. Что? Мазурики сон тревожат? Пройдет. Лет… эдак через пять ровнее дышаться станет.

Он опустил на стол две рюмки и наполнил каждую до краев водкой из графина с отколотым горлышком. Бриедис тотчас проглотил свою залпом, вновь уронив голову на руки.

– Что вы делали в вечер четверга 23 мая, Михаил Ярославович? – услышал он глухое.

Гурко опрокинул в горло рюмку. Он не ожидал этого вопроса сегодня, но в голове воцарилась удивительная, кристальная ясность, готовность, в сердце – безразличие.

– Я был в театре, на «Фаусте», – просто сказал он и наполнил рюмки еще раз.

– Вы воспользовались моим билетом? – Арсений оторвал голову от рук и посмотрел на Гурко взглядом человека, которого предали.

– Так точно, Арсений Эдгарович. – Глотнув все разом, штабс-ротмистр, старчески шаркая тапочками, двинулся к креслу. – Позаимствовал ваш билетик.

– Почему вы не сказали, что посещали представление, когда мы ходили той ночью на вызов?

– А зачем я стал бы говорить?

Арсений прикрыл глаза, по всему его телу пробежала нервная, будто волна электричества, дрожь, на скулах вспыхнул малиновый от выпитого румянец.

– Вы взяли мой билет, – загромыхал он, – чтобы свободно войти в театр с толпой во время спектакля, убить Камиллу и выйти, когда вздумается, пристрелить Григория Данилова моим револьвером в его доме. Мое оружие стало бы орудием убийства, а билет – доказательством моей причастности и вашим алиби. Ведь ни одна живая душа в помощнике пристава, явившемся на дознание в театр, не признала бы убийцу, зато вся часть видела, как Данилов принес мне билет от Камиллы.

Гурко облизнул губы и, откинувшись на спинку, тихо засмеялся.

Арсений опустил глаза, увидел у ножки кресла фотокарточку, тотчас узнав в изображении убитую.

Камилла была той еще вертихвосткой, она страдала от жажды, от нехватки эфира, святого духа, музы, она вечно находилась в каких-то отчаянных поисках источника вдохновения для своих картин и была готова отдаться любому, в ком видела нечто необычное. Наверное, потому и полезла в постель к прокаженному. Ведь он был таким импозантным в костюме Ворона! Гурко потерял ее интерес быстро, хотя были минуты, когда в глазах ее читалось какое-то чувство. Интерес Милы быстро перепорхнул бабочкой с Марка на него, а потом на латыша.

Гурко прощал ее связи и с теми, и этими, простил бы еще тысячу измен, но не с Бриедисом. Его Гурко между собой и нею потерпеть не мог. Это он погубил Милу! Он, с презрением отвергший ее чувства. Он, оставивший переданный ею билет в ящике стола, будто совершенно никчемную безделицу. Такие люди, вечно парящие где-то выше людских голов на облаках чувств обостренной справедливости, праведности, долга и чести, вечно кидающиеся грудью на воображаемого врага, не замечали обыкновенных людей вокруг себя, видя все в каком-то сказочном сиянии и себя в его центре.

– «Дорогому М.», – тихо проронил Арсений. – Значит, она обращалась к вам? Вы ее любили?

Гурко и головы не поднял на ищейку, сумевшего нарыть откуда-то тот рисунок Камиллы. Тогда в квартире, перебирая ее вещи, он понял, что не станет ничего прятать. Никаких очевидных доказательств они не оставили. Камилла часто писала грифелем образ Ворона, деля свое сердце меж теми, кто носил маску. Михаил Ярославович сам не знал, к кому она обращалась, но предпочитал верить, что «М.» – это Михаил.

– Да, любил.

– Зачем же тогда?.. – Голос Арсения опять взлетел и сорвался. Он встал: – Я вынужден вас арестовать, Михаил Ярославович.

– Ну, дорогой, прежде вам придется предоставить какие-нибудь доказательства моей вины.

Вместо слов Арсений вынул из-за пазухи несколько фотокарточек и бросил их на стол в сторону помощника.

– Уже успели изготовить позитивы? – Рот Гурко раскрылся в плотоядной улыбке. Он прекрасно видел евреечку из книжного и сына Марка, делавших вид, что работают с пейзажем. – Но вам, наверное, папенька ваш не сказал, что с 1885 года, аккурат как Марк Львович отправился в Болгарию, а точнее,