Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Снова оказавшись в комнате для писем — она едва дождалась возвращения в пансион, — Сьюзен вдруг заметила, что на леди в маске, изображенной на экране, был плащ такого же цвета. Ей пришло в голову, что сцена на гобелене означает не конец, а начало какого-то приключения. Леди в маске вела свою спутницу из гондолы к дверям палаццо. Девушка засомневалась: маски на мосту, Арлекин и Коломбина, и третья, с головой мертвеца, словно говорят: «Иди же, глупая гусыня! Чего тут бояться?»

Днем, во время долгой летней сиесты, Сьюзен покидала свою комнату и кралась по пустым коридорам в комнату с гобеленами. Она ложилась на полосатый диван у окна. Потоки теплого воздуха проносились по комнате, приподнимая верхние края гобеленов и звеня стеклянными подвесками канделябра. Однажды она услышала негромкий звон, будто одна из стеклянных призм упала на пол. Подойдя, она увидела у каменной стены серебряную цепочку со сломанной застежкой. В следующий раз это оказался крошечный флакон из венецианского стекла, белый с золотом и с пробкой в виде рыбы. Через несколько дней примерно в той же части комнаты появился миниатюрный черный лаковый веер. В сложенном виде он был не больше ее ладони.

Сьюзен обнаружила, что гобелены висят на каменной стене подобно знаменам и прикреплены к древкам шнуром. Еще выше, в тени, виднелись два каменных выступа в форме львиных голов. Однажды во время сиесты, когда Сьюзен была уверена, что никто не войдет в комнату, она растянулась на ковре и увидела, что львиные головы, как она и подозревала, прикрывали два темных отверстия в стене — вентиляторы, заложенные или действующие. В этот момент с гобеленов полетела пыль, и Сьюзен заморгала. У нее перед глазами, как летучая рыба, мелькнула полоска бумаги с искусно сложенными вместе концами — она выпала из второй львиной головы, нависавшей над гобеленом.

Сьюзен вскочила и подбежала к крайнему экрану. Дверь в нише была заперта, но, казалось, не на засов; когда Сьюзен повернула ручку и нажала, дверь немного подалась. В полутьме у нее над головой что-то звякнуло; она отогнула гобелен и в вечернем свете разглядела большой ключ, висевший на вделанном в стену крюке.

Примерно в это же время произошло грубое вторжение внешнего мира. В почтовое отделение, где Джеймс Филд забирал свои номера «Таймс», из Лондона на его имя прибыла пачка писем. В ужасном смущении он отвел Сьюзен в сторону и сел с ней на каменную скамью. Олив, стоявшая неподалеку, раскрыла зонтик от солнца и стала пристально разглядывать лагуну. Одно письмо было адресовано Сьюзен; оно было написано на плотной кремовой бумаге каллиграфическим почерком чужого человека — клерка из адвокатской конторы.

Должно быть, им нелегко далось это письмо. Как к ней обратиться? Сьюзен… И многозначительное многоточие. «В свете данных, обнаруженных в ходе судебного разбирательства» для всех заинтересованных лиц предпочтительнее, чтобы отныне она называлась Сьюзен Энн Маркхем.

В августе ей предстояло поступить под этим именем в школу мадам Керн в Берне, Швейцария, и для нее лучше всего привыкнуть к новым обстоятельствам жизни.

Письмо походило на послание от самого Господа Бога. Сначала, на несколько секунд, Сьюзен решила, что его написал адвокат или даже судья. Но самое ужасное было в последних строках, выведенных тем же каллиграфическим почерком, и в знакомой подписи. «Ваша мать по-прежнему находится на попечении доктора Расмуссена на водах в Малверне. Искренне Ваш X. Б. Л. Филд».

Так он подписывал свои письма к торговцам; боль, причиненная его отречением, накрыла девушку черной волной. Она задрожала и стиснула руку Джейми. Маркхем — девичья фамилия их матери, у них были дальние родственники с таким именем.

— Папаша слишком далеко зашел, — расстроенно произнес Джейми. — По закону он не может заставить тебя сделать это.

— Он хочет, — сказала Сьюзен, — избавиться от меня.

Джеймс Филд попытался объяснить ей причины катастрофы, поразившей их семью, но было уже поздно.

— Понимаешь, Пенс, — наконец проговорил он, — в конце концов, все это может оказаться неправдой. Мать очень больна, доктора говорят, что она… что она лишилась рассудка. Иногда женщины обвиняют себя в… в вещах, которых они не совершали.

Сьюзен почувствовала, что снова краснеет. Миссис Потер спрашивала ее, известно ли ей значение слова «адюльтер».

— Но если мама сошла с ума, — возразила она, — почему отец так жесток к ней… и ко мне?

Джейми покачал головой — объяснение становилось слишком тяжелым. Олив в нетерпении оглянулась. Жестокость его отца, привычная и вполне естественная неверность, были причиной всего.

— Он хотел стать свободным, — сказал Джейми. — Развестись.

Он не сводил взгляда с торговца сувенирами с украшенным лентами лотком, который подходил к Олив. Вскочил и отправился прогнать маленького нахала. Счастливые молодожены стояли под зонтиком, прижавшись друг к другу. Сьюзен казалось, что их окутывает мерцающий туман, поднявшийся над водой. Вокруг плыли купола и колоннады воображаемого города. Пожилая пара, усевшись на каменную скамью, принялась кормить голубей. Она была уверена, что эти люди ее не видят.

Она медленно побрела прочь, чтобы купить открытку. Засовывая письмо в сумку, она прикоснулась к флакончику из венецианского стекла, холодному, словно зеленые глубины моря. У колонны, увенчанной фигурой крокодила, она краем глаза заметила мелькнувший подол абрикосового цвета. Сьюзен не поняла, были ли там обе дамы — молодая девушка и женщина в маске. Когда она повернула голову, они исчезли. Какой-то джентльмен поклонился ей:

— Доброе утро, мисс Филд!

Это оказался Хэдли, американец. Он увидел ее, и она благодарно улыбнулась ему в ответ.

Вскоре после этого Джеймс и Олив на пять дней уехали в Падую. Кидсон, разумеется, отправилась с ними, и Сьюзен оставили в надежных руках миссис Портер. Она вела себя примерно, а добрая женщина, казалось, потеряла интерес к ее скандальной истории. Сьюзен, тщательно причесанная, вовремя появлялась к завтраку, и предполагалось, что после этого она отправляется «бродить по пансиону с книгой». Кэнон Портер даже одолжил ей свое «Путешествие с ослом».[106]

Сьюзен бродила, и тайное знание не давало ей покоя. Она не знала точно, когда именно оно пришло к ней… Это не было внезапным откровением, но она понимала, что обязана рискнуть и рассказать об этом кому-то из взрослых. Ее выбор сузился: веселые студентки уехали во Флоренцию. Но оказалось несложно замешкаться за завтраком и подойти к столу Хэдли, когда они остались во дворе вдвоем.

Эштон Хэдли что-то читал о произошедшем скандале в лондонских газетах. Его удивил и показался слегка неприличным тот факт, что школьница сопровождает Филда и его жену в свадебном путешествии. Они были красивой парой, и даже Хэдли, которому нравилось считать себя уставшим от жизни, заметил окружавшую их чувственную ауру. И вдруг эта девочка, безукоризненная англичанка, Алиса-подросток, в своей невинной манере пытается его заарканить. Всего семь лет отделяли это начинавшее созревать создание от Олив, сиявшей, как Венера, вышедшая из морских волн. Его одолели болезненные воспоминания о молодых американских кузинах, которые веселились и флиртовали с ним с высокомерной уверенностью, а потом выходили замуж за других парней.

Он не хотел быть невежливым — подтвердил, что у него есть свободная минутка и что он знаком со старыми зданиями. Когда она потребовала от него сохранить тайну, его губы слегка скривились. Начало было интригующим.

— Одна женщина, — сказала Сьюзен, — заключена в старом палаццо, за стеной комнаты для писем.

Хэдли закрыл том Рескина и пристально уставился на девушку. Она говорила совершенно серьезно.

— Заключена?

— Она не может выйти. Ее держат там насильно, — объяснила Сьюзен. — Она посылает… сообщения через дыру в стене.

Он начинал понимать, что бедная девочка не в своем уме. Она была бледна, под синими глазами залегли тени. Хэдли потерял почву под ногами, ему захотелось поскорее передать девочку ее опекунам или родственникам. Он вспомнил о наводящей страх миссис Портер и помедлил. В первый раз ему пришло в голову, что Сьюзен Филд ужасно одинока.

— Я знаю, это звучит совершенно невероятно, — продолжала она, — но это правда.

— Моя дорогая мисс Филд…

— Сьюзен, — перебила она его. — Я могу предъявить вам доказательства.

Хэдли предпринял последнюю отчаянную попытку:

— Но зачем кому-то… запирать эту женщину?

— Я могла бы назвать вам несколько причин, — сказала Сьюзен, — но это уже из области воображения. Я сейчас покажу…

Она пошарила в своей белой лайковой сумочке и аккуратно выложила на мраморную столешницу несколько предметов. Внимание Эштона Хэдли привлек стеклянный флакон — изящный, старинной работы. Он рассмеялся с некоторой тревогой и протер очки.