Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Сюзанна была моложе Петера на полтора года, но сейчас казалось, что она годится ему в матери или даже в бабки. Устройство, перенесшее в настоящее десять минут из жизни Моцарта, взорвалось ближе к ней. Частицы, прошедшие сквозь ее тело, замедлились и потеряли часть энергии к тому моменту, когда достигли Петера. Организм Сюзанны был поврежден сильнее. Она бы погибла, если бы их родители — первые, кто подвергся воздействию устройства, — не закрыли собой детей. Плоть матери и отца Петера почти мгновенно превратились в прах: щеки ввалились, глаза полопались, веки сморщились, тела согнулись пополам, сжались в гармошку и испустили облачка бурой пыли. И все это произошло в течение пары секунд, пока их дети корчились в агонии — кости и зубы их стремительно росли, волосы лезли; начался неконтролируемый рост. Петер до сих пор слышал ужасные крики родителей, сменившиеся хрипами; помнил мучительное ощущение: казалось, что пальцы лопнут, — так быстро рос его скелет.

Он плохо понимал, что такое «временные бомбы», как их окрестили газетчики. Бомбы взорвались в нескольких местах на планете, но больше всего их было здесь, в Зальцбурге. Никто не знал причину этого явления. Эксперты от Бостона до Пекина строили гипотезы о создателях бомб — ученых из будущего, не имевших понятия о разрушительной силе данных устройств. Возможно, это были первые путешествия во времени; первые беспилотные аппараты, нечаянно увлекшие часть материи из будущего в настоящее, что привело к ужасным катастрофам. Говорили о прототахионных пульсаторах, о бомбардировках и временных петлях, о материи и антиматерии, о делении ядер…

Для Петера эти слова ничего не значили. Никто не говорил о том, какой это кошмар — когда тебе одиннадцать лет и твои родители превращаются в пыль у тебя на глазах. Никто не сочувствовал. Люди боялись его и Сюзанны — как это ни абсурдно звучит, они боялись, что происшедшее с ними может быть заразным.

Хотя в волосах и бороде виднелись седые пряди, глаза слезились, а лицо было изуродовано мешками, Петеру Теллье недавно исполнилось всего пятнадцать лет. Сюзанне, с ее дрожащими, скрюченными артритом пальцами, было тринадцать. Но в результате воздействия временной бомбы она в одно мгновение преодолела путь от детства к старости и сейчас снова впала в детство, — возможно, ей было восемьдесят или даже больше. С каждым днем ее беспомощному брату становилось яснее, что долго она не протянет. Организм стремительно приближался к смерти. Моцарт, единственный источник пропитания для двух детей, в свои шестнадцать лет был в этой комнате одновременно самым старым и самым молодым.

Петер смотрел, как Сюзанна ковыляет из кухни. Ее губы и пальцы были покрыты пятнами шоколада. Под мышкой, как футбольный мяч, она несла метелку из перьев для смахивания пыли.

Клавикорды сияли посередине комнаты — они только что появились для очередного представления, и Сюзанна намеревалась смахнуть с них пыль. Петер вздохнул, стараясь справиться с душевной болью. Он водил ее ко многим специалистам, но ни один из них не помог. Они проводили тесты, изучали ее. Возможно, она еще быстрее состарилась от их тыканья и щупанья. Надо оставить ее спокойно доживать свой век; но он по-прежнему хотел ее вылечить. Петер помнил, как врачи смотрели на него в последний раз, — они никак не могли принять мысль о том, что перед ними пятнадцатилетний мальчик, а не пожилой мужчина. Часто говорили с ним о сестре так, как могли бы говорить с ее отцом, и на короткие промежутки времени Петер действительно становился взрослым и действовал так, как мог бы действовать его отец.

Временные бомбы окружала атмосфера ужаса; желтая пресса писала про них невероятные вещи. Разумеется, это привлекало толпы народу. Чтобы попасть на представление, люди безропотно платили большие деньги — ведь здесь можно было увидеть настоящего Моцарта, если, конечно, новая бомба не откроет доступ к другому фрагменту жизни композитора. Петер не разрешал записывать концерт, хотя несколько человек предлагали ему за это большие суммы. Он все ждал, что какая-нибудь крупная телекомпания заплатит ему миллионы за исключительные права на трансляцию. Он мечтал об этом, но никто не спешил исполнить его мечту. А ведь с такими деньгами он мог бы увезти Сюзанну куда-нибудь в лучшее место.

Приблизившись к клавишам, Сюзанна повредила изображение. Искорки заплясали на ее метелке, побежали по руке. По клавикордам пошли волны. Не замечая этого, Сюзанна продолжала «сметать пыль». Петер угадывал боль, которую ей приносило каждое движение, — ей становится хуже.

Внезапно Петер почувствовал, что больше не может этого выносить.

— Уже пора, — окликнул он сестру, давая ей понять, что Моцарт появится с минуты на минуту.

Сюзанна обернулась, переминаясь с ноги на ногу, и поморщилась, стараясь не показывать боли. Улыбнулась брату. У нее не хватало половины зубов.

— Что он сыграет нам сегодня?

— Не знаю. Иди сюда, садись, и послушаем.

— Ему нравится, что я прибираюсь. Он всегда так смотрит на меня, прежде чем начать, — хочет мне показать, что он доволен.

— Конечно, он доволен.

Этот разговор происходил, наверное, уже в сотый раз. И с каждым разом он оставлял у Петера все более тягостное чувство; он, ссутулившись, встал — отец всегда говорил, что он станет сутулым, если не будет держать спину прямо.

Он помог сестре сесть в кресло, снял со спинки стула меховую безрукавку, расправил ее и прикрыл Сюзанне колени. Она перегнулась через него, чтобы посмотреть, как посреди комнаты возникает Моцарт, идущий к клавикордам.

— Смотри, Петер, сейчас он мне кивнет, — сказала она.

Петер взглянул в ее глаза, сиявшие восторгом, и его бросило в жар. Он обогнул свое кресло и быстро пошел к двери, надеясь сбежать, прежде чем зазвучит музыка.

Он схватил пальто, висевшее на крючке у двери, торопливо натянул его и выскользнул на улицу.

Холод просачивался под одежду. На фоне оранжевого неба выделялись очертания барочных зданий и силуэты разбомбленных домов. У него за спиной, в темных недрах дома, раздавались первые ноты вступления к «Regina Coeli». Одиноко звучал тоненький голосок. Эхо разносило его по убогому району. Куда пропали все туристы? Наверняка сидят в отелях, на другой стороне Капуцинерберга, в жилой части города. За последнее время Петер не слышал, чтобы там взрывались бомбы. За рекой в ранних сумерках сверкали огни, из труб шел дым. Здесь же практически не было людей. Может, туристы ушли на Соборную площадь? Он читал о тамошней временной бомбе: она убила двадцать прохожих, зато возродила часть «Человека»,[112] который исполнялся на площади каждый год. Несомненно, его клиенты соблазнились пьесой. В этом для него состоял настоящий ужас временных бомб — они приносили вред безо всякой системы и плана, рушили жизни людей и лишали их возможности зарабатывать на жизнь.

Призрачная женщина пела: «Quia quern meruisti portare…»[113]

Петер ушел прочь, чтобы не слышать пения. Снег хрустел у него под ногами. Он представил, что рядом идет отец, и они беседуют. «Тебе сейчас пятнадцать лет, — говорил отец. — Ты уже взрослый, чтобы играть в прятки с самим собой. Ты и твоя сестра едва сводите концы с концами. Куда вы пойдете, если кончатся деньги? Когда туристы вообще перестанут приходить? Ты мало накопил, Петер. Вы живете как тяжелобольные. Вам приносят еду на дом, вы никогда не выходите на улицу, только на редкие прогулки. Вы живете в страхе, боитесь внешнего мира».

«Но у меня есть Моцарт, — ответил Петер, слегка напуганный словами собственного внутреннего голоса. — Может быть, мы пойдем с ним».

«А твой Моцарт знает, что он здесь? И что ты здесь? Или Сюзи? Нет! Ты играешь в игры, Петер. Моцарт мертв, и скоро вы с сестрой присоединитесь к нему».

«Прекрати!» — крикнул Петер и остановился. «Голос» смолк. В конце концов, это говорил не его отец. Обернувшись, он увидел, что всего за несколько минут ушел далеко от дома и почти добрался до конца улицы — до стрелки, которую здесь установил. Отсюда дом был неотличим от окружавших его брошенных зданий. Он торопливо направился обратно. Только посмотрите на это место! Откуда туристам знать, в какой именно дом идти? Неудивительно, что их становилось все меньше. Петер был так поглощен заботами о Сюзанне, что не заметил, как его дом превратился в развалюху.

Подходя, он услышал, как Мария Липп несколько раз пропела «Resurrexit»,[114] а затем Моцарт подхватил ликующее «Аллилуйя».

Петер закрыл за собой дверь, прислонился к ней, словно пытаясь не пустить в дом некое зло, ломившееся снаружи. Он дышал с присвистом, перед глазами плясали огненные точки. Трудно было поверить, что такая короткая пробежка лишила его сил.

Прекрасный голос выводил: «Ora pro nobis Deum». Петер мысленно обратился к Богородице: «Да, пожалуйста, моли Бога о нас».

Он стоял в коридоре до тех пор, пока не смолкло последнее «Аллилуйя». Сюзанна весело захлопала в ладоши. Петер заглянул в комнату: Моцарт, вскочив со стула, бросился к ней и исчез. Интересно, подумал он, а знает ли Моцарт о ее присутствии? А вдруг он, со своей стороны, может видеть куски настоящего?