Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Подходя, он услышал, как Мария Липп несколько раз пропела «Resurrexit»,[114] а затем Моцарт подхватил ликующее «Аллилуйя».

Петер закрыл за собой дверь, прислонился к ней, словно пытаясь не пустить в дом некое зло, ломившееся снаружи. Он дышал с присвистом, перед глазами плясали огненные точки. Трудно было поверить, что такая короткая пробежка лишила его сил.

Прекрасный голос выводил: «Ora pro nobis Deum». Петер мысленно обратился к Богородице: «Да, пожалуйста, моли Бога о нас».

Он стоял в коридоре до тех пор, пока не смолкло последнее «Аллилуйя». Сюзанна весело захлопала в ладоши. Петер заглянул в комнату: Моцарт, вскочив со стула, бросился к ней и исчез. Интересно, подумал он, а знает ли Моцарт о ее присутствии? А вдруг он, со своей стороны, может видеть куски настоящего?

Сюзанна, почувствовав его присутствие, оглянулась.

— А, это ты, Петер, — сказала она. — Не хочешь моих шоколадных кружев? Они, наверное, уже застыли.

Он кивнул. Лицо словно онемело — так он старался сохранять невозмутимое выражение, чтобы спрятаться от страха, грызущего его изнутри. Он смотрел, как она поднимается со стула, ковыляет в кухню, явно страдая от мучительной боли. Метелка упала с ее колен, но она не попыталась ее поднять. Казалось, за последние десять минут сестра еще постарела. Когда она ушла, он снял пальто и повесил его в коридоре.

— Мы угостим Моцарта, ладно? — окликнула она его.

— Хорошо. — Он едва смог выдавить из себя это слово: горло сжимали спазмы.

Сюзанна с шарканьем появилась на пороге кухни, согнувшись почти вдвое под тяжестью своего угощения. Оно лежало на ладони, словно темная салфетка. В затянутых катарактой глазах сиял восторг; старческое слабоумие позволило ей ненадолго забыть о боли.

— Смотри, как красиво!

Петер взглянул на нее и увидел незнакомую старуху. Его сестра ушла на кухню, а сейчас на пороге появилось это незнакомое существо. Что случилось с его сестрой?

— Сюзи, — жалобно вздохнул он и быстро подошел к ней, протянув руку, чтобы забрать шоколад.

Сюзанна нахмурилась и опустила глаза.

— Пчела укусила, — произнесла она.

Не понимая, Петер на мгновение застыл на месте. Сюзанна покачнулась; ее голова запрокинулась назад, на лице мелькнуло выражение какого-то экстаза.

Петер вскрикнул и бросился к ней. Шоколадные кружева выскользнули у нее из рук; хрупкое переплетение нитей, ударившись о пол, разлетелось на кусочки. Петер прижал к себе сестру; под ногами хрустели осколки карамели…

— Сюзанна, нет!

— Петер, мне плохо, — произнесла она. Теллье подтащил ее к креслу и усадил. — А где мама, она дома? — Говорила она с трудом; уголок рта приподнялся, словно она хотела улыбнуться.

— Мама сейчас придет, — быстро ответил он, впившись взглядом в морщинистое лицо в поисках маленькой сестры, которую он едва помнил. — Она будет через минуту.

Несмотря на уже виденные смерти и понимание того, что это должно было случиться, Петер Теллье по-прежнему, как ребенок, не мог поверить в преждевременный уход близкого человека.

Она просто дремлет между представлениями, говорил он себе. Она часто дремала. С ней все будет хорошо! Он распрямил ее тело, подоткнул жилетку, прикрывавшую колени. Нашел несколько больших кусков шоколада и положил сверху.

За спиной у Петера возникло дрожащее изображение клавикордов. Он обернулся, уставился на них, как на некий ужасный посторонний предмет. Он больше не мог слышать эту музыку. Только не сейчас!

Забыв пальто, он бросился на заснеженную улицу, похожий на исторического персонажа, в кружевах и бархате, панталонах до колен. За рекой, внизу, у подножия холма, мерцали огни цивилизации. Он подумал: «А хватит ли у меня сил туда дойти?»

В доме еще несколько мгновений стояла тишина…

Пылинки, танцевавшие в ярких лучах, опустились на клавикорды. Девочка с метелкой из перьев вприпрыжку подбежала к инструменту и начала смахивать пыль с поверхностей, клавиш и со стула. Затем подошел юный Моцарт в алом жилете и сердито велел ей уходить — прогнал, как непослушную кошку. Но она продолжала резвиться, блаженно улыбаясь, будто он клялся ей в вечной любви. Она с кокетливой грацией уселась в старинное кресло, и Моцарт исчез. Сидевший рядом Михаэль Гайдн бросил на нее укоризненный взгляд.

Моцарт возник из-за кресла и направился к клавикордам. Справа от инструмента, сложив руки на груди, стояла Мария Липп и ждала знака начинать.

Сюзанна услышала за спиной какой-то шорох и, обернувшись, увидела старшего брата, который осторожно протиснулся в дверь. Он был одет в красивое платье, как и Моцарт. Он приложил палец к губам, предупреждая ее восторженный возглас, затем прошел на цыпочках и исчез среди теней. Она тайком бросила взгляд на Гайдна, но тот не заметил появления Петера.

Сюзанна, наклонившись, положила на паркет свою метелку. Ее ноги не доставали до пола. Она крепко ухватилась за ручки кресла, словно сейчас оно должно было взлететь и унести ее в сказочную страну. «Regina Coeli», — назвала она свое имя и закрыла глаза в тот миг, когда тонкие пальцы Моцарта опустились на клавиши.

Ф. ПОЛ УИЛСОН

Шкурки

(Пер. Г. Соловьевой)

Ф. Пол Уилсон опубликовал первый рассказ в 1971 году, когда еще учился на врача. С тех пор его произведения продолжали появляться во многих крупных журналах фантастики и фэнтези. В Америке издано более двух миллионов экземпляров его книг.

Среди его романов «Цитадель» («The Keep»), по которому в 1983 году был снят не имевший успеха фильм, «Гробница» («The Tomb»), «Прикосновение» («The Touch»), «Черный ветер» («Black Wind»), «The Тегу», «Sibs», «Reborn» с сиквелом «Reprisal», а его рассказы изданы в сборнике «Soft & Others».

«Шкурки» были впервые выпущены отдельной брошюрой, и весь гонорар за этот рассказ автор передал благотворительному «Обществу друзей животных». Откровенная мораль не мешает этому рассказу леденить кровь. Он был номинирован на премию Брэма Стокера Союзом американских писателей в жанре хоррор.

1

— Я боюсь, па.

— Цыц! — не останавливаясь, бросил через плечо отец.

Гэри дрожал в холодной предрассветной мгле и в тысячный раз обводил взглядом сосны и кусты вокруг. Ему шел уже двадцатый год, и подобная робость была ему явно не к лицу, но он ничего не мог с собой поделать. Не нравилось ему здесь.

— А если нас поймают?

— Не поймают, если ты перестанешь орать. Мы почти на месте. Я бы обошелся без тебя, но мне одному все не утащить. Заткнись!

Под ногами у них хрустел смерзшийся полудюймовый слой снега на песчаной земле. Гэри плотно сжал губы, покрепче стиснул в руках биту «Луисвиль Слагген» и побрел за папашей через кусты. Все равно ему это совсем не нравилось. Не то чтобы он не любил охоту — с ружьем или с капканами. Очень даже любил, до чертиков. Но сейчас они зашли на территорию Зеба Фостера. А это не к добру!

Старый Фостер владел тысячами акров земли на джерсийских сосновых пустошах и никому не позволял на них охотиться. По всей границе натыкал указателей: «Охраняется». Все Фостеры такие. Отец говорил: эту дурь с запретами начал еще Фостеров дед и семейка намерена хранить идиотскую традицию до Судного дня. Отец считал, что никто не может ему запретить расхаживать по любым пустошам. Гэри готов был пойти за отцом хоть на край света, но не на землю Фостера…

Рассказывали, будто здесь по лесам рыщет Джерсийский Дьявол и что сунувшихся сюда браконьеров больше никто не видел. И пропадали не дурни из Ньюмарка или Трентона, которые умудряются заблудиться в сосняке и ходить кругами, пока не умрут с голоду. То были опытные следопыты и охотники, боровики, такие же как отец… и Гэри. И никто их больше не видел.

— Па, а если мы отсюда не вернемся? — Он с отвращением услышал свой хнычущий голос и попытался изменить тон. — Что, если кто-то до нас доберется?

— Никто до нас не доберется! Я же вчера ходил сюда, ставил капканы. И вернулся, как видишь.

— Да, но…

— Ничего! Фостеры постарались, десятилетиями распускали слухи, чтобы отпугнуть народ. Но меня-то не напугаешь! Я на чушь не куплюсь!

— Далеко еще?

— Не, сразу за тем подъемом. Там все в енотовых следах.

Гэри заметил, что они проходят мимо зарослей, в которых мог бы спрятаться теленок. Судя по всему, пока зимний холод не высушил их, кусты были густыми и темными. Полоса кустарника тянулась между соснами прямо, словно древко стрелы.

— Смотри-ка, па. Как прямо растут. Будто нарочно посажены.

Отец фыркнул:

— Ничего не посажены. Это костенец, кочедыжник. В наших местах он растет лишь там, где осталась известь от фундамента. Остальная земля для него слишком кислая. Все заброшенные поселки им заросли.

Гэри знал, что в сосновых зарослях полно исчезнувших селений, но этот фундамент был чересчур большой — едва ли не шести футов в ширину — и тянулся в обе стороны, сколько видел глаз.