Идущие - Абай Тынибеков

известна многим, а с другой стороны, если ты не претворяешь её в жизнь, то она остаётся в твоей же памяти, и ты живёшь с ней дальше вне зависимости от того, гложет она твою совесть или нет. Получается, что мысль, породившая поступок, и мысль, не породившая его, имеют равную значимость для тебя, поскольку обе они связаны с твоей совестью. Для совести важно – благая твоя мысль или же зловредная. Если первое, то ты живёшь спокойно, но если второе – теряешь душевный покой. К тому же очень важно, к каким последствиям они привели», – прервав думы, куньбек Янгуй обулся, накинул на плечи шубу, вышел из левого крыла, миновал главную юрту и шагнул под открытое небо.

Стояла глубокая ночь. Стражники у двери и на всей террасе перед главной юртой тут же поправили осанки и склонили головы. Куньбек Янгуй спокойным шагом прошёл до ступенек, спустился и направился к берегу, окидывая взором чёрный небосвод с тусклыми редкими далёкими звёздами. Двое стражников с факелами последовали за ним. Остановившись в нескольких шагах от воды, он плотнее запахнул на себе шубу и стал смотреть на тёмную водную гладь, сливающуюся вдали с небесной теменью. Прерванные раздумья вновь потекли в его голове.

«Как хорошо, что наконец-то состоялся этот непростой разговор с главным шаманом. Сколько раз я порывался сделать это, но всегда что-то мешало. Верно говорят, что всегда и всему есть своё время. Вчера наступило оно для нашего разговора. Я не знаю того, легче ли ему стало от этого или нет, но мне этот разговор облегчил душу, хотя я сказал ему большую часть правды, но не всю до конца. На такое решиться я пока ещё не могу… Надеюсь, что и ему полегчало. Он очень мужественный и терпеливый человек. За столько лет страданий он ни разу даже намёком не дал понять о душевной боли от утраты самого дорогого ему человека, не позволил себе проявить слабость и бросить мне в лицо обвинение в содеянном, хотя имел на это право, и слабостью это не счёл бы никто. Он сильный, не мстительный, не злопамятный и преданный делу человек. Я понимаю, почему он ограничивает себя во всём, хотя при его положении и заслугах мог бы жить в роскоши, позволяя себе многое. Таким образом жизни он заглаживает вину перед памятью о своей избраннице за то, что не сумел её спасти, за то, что не успел отвести от неё беду. Вот так он существует и показывает, что без неё в этом мире его ничто уже не радует и не прельщает. Да, это так. У него, в отличие от меня, и совесть чиста, и честь не запятнана, – куньбек Янгуй тяжко вздохнул. – Достаточно бередить душу этими размышлениями. Всё получилось так, как получилось, и изменить уже ничего невозможно. Теперь следует подумать над тем, что он сказал мне напоследок». Куньбек Янгуй вдохнул полной грудью холодный свежий воздух, развернулся и пошёл обратно. Стражники последовали за ним. Войдя в юрту, он направился в левое крыло, скинул шубу с плеч, устало опустился на лежак, покрытый мехами, стянул с ног тяжёлые сапоги, откинулся на спину, заведя руки за голову, стал смотреть на дымоходное отверстие в купольном своде и отдался думам: «И рассвет и закат, и голод и насыщение, и жажда и утоление, и всё остальное тоже в своей паре – как день и ночь. Что же он хотел сказать? Он явно догадывается о том, что я задумал, вернее, знает об этом и дал мне подсказку, как делал это всегда, но что он имел в виду, вот над чем следует подумать. Что из всего сказанного может мне помочь? Усталость и отдых, вина и покаяние… Что ещё он сказал? Болезнь и исцеление… Как что-то из этого всего может мне помочь?! – Куньбек Янгуй присел и устало провёл ладонью по лицу. – Усталости во мне хоть отбавляй. Что есть, то есть. Это уж точно мне не поможет. Покаяние уже случилось вчера. Я поведал главному шаману о вине перед ним. Рассвет, голод, и жажда, и всё, что связано с ними, также в моей ситуации бесполезны. Остаются только болезнь и исцеление. Но что это значит? Болезнь и исцеление от неё… Может быть, он имел в виду, что меня скоро ожидает какое-то недомогание? Но я, хвала Небесам, здоров и чувствую себя не хуже, чем раньше. К тому же он всегда в таких случаях, при его видениях о возможных болезнях или ранениях, посылал мне весточку и вчера сказал бы об этом. Так что же он спрятал за этими словами? Я уверен, что именно они важны и помогут найти нужное решение. Так-так, похоже, я на верном пути. – Куньбек Янгуй оживлённо поправил одну из подушек и облокотился на неё. – Болезнь… Болезнь… Он имел в виду не чью-то болезнь, иначе дал бы мне понять. Значит, он сказал о болезни моей, но болезни не явной, а мнимой. Выходит так, что я должен притвориться, что болен. Вот что он имел в виду! Мне нужно поступить так, и об этом сразу узнают в ставке канглов. Для правдоподобности следует скрыть правду ото всех и у себя, чтобы все мои подданные тоже искренне поверили в это. Так будет достовернее выглядеть на тот случай, если среди моих людей есть лазутчики Фатих-шаха… Всё правильно, но что это всё мне даёт? Какая польза для меня от этого?.. А ведь есть она! Фатих-шах, узнав о моём серьёзном недомогании, явно обрадуется и начнёт активно действовать. Он не упустит такой возможности, а я буду следить за ним и влиять на него. Так вот что имел в виду мой главный шаман! В который уже раз он удивляет прозорливостью или же, вернее сказать, удивительными способностями. В это сложно поверить, но это так. Ай да шаман! Ай да мудрец! Ну что же, всё верно. Он помог мне, и пора начинать действовать… Уже светает. Нужно срочно вызвать Наби-бека. Только ему да ещё и Хаан-беку я могу сообщить о своём решении, только они будут знать всю правду. Ну и, конечно же, от главного шамана не стоит утаивать, да это и невозможно, поскольку он подвёл меня к решению мудрым советом… Так… А теперь необходимо вспомнить, как должен выглядеть тяжелобольной человек». Куньбек Янгуй запустил руку за пазуху и, поморщившись, потёр грудь.

Глава третья

– Прошло пять дней, как мы покинули твоё стойбище, старейшина, и теперь