Идущие - Абай Тынибеков

взаимными обидами. Прошло столько времени, а те давние раны так и не затянулись в каждом из нас, по сей день кровоточат. Их невозможно залечить. Нет от них исцеления. Мы с тобой оба это понимаем, но я полагаю, что бесконечно такое продолжаться не может, так как много с тех пор утекло воды и мы уже далеко не молоды. Одним Небесам известно, сколько времени нам осталось ходить под ними, но мы точно знаем, что не дольше того, что мы под ними уже пребываем. Если позволишь, я готов объяснить тебе то своё давнее поведение, из-за которого и возникло наше с тобой отдаление друг от друга, словно мы стали непримиримыми врагами. Что скажешь на это?

Куньбек Янгуй говорил очень почтительно и теперь вопрошающе смотрел на старца с искренним уважением в глазах. Шаман долго и внимательно глядел ему в лицо, будто хотел через глаза заглянуть в самую глубину его души и увидеть там всё самое сокровенное, что утаивалось ото всех в этом мире, затем напряжение в его взоре убавилось, и он отвёл глаза и погрузился в свои думы. Он долго молчал, пока вновь не посмотрел на правителя, но уже спокойно и понимающе.

– Правитель, коль ты уверен в том, что время для этого настало, я готов выслушать тебя, но прежде я скажу, что в моей душе, кроме боли при воспоминаниях о том дне, ничего не осталось. Нет в ней обиды на тебя. Нет злости, как нет и негодования, и возмущения. Шли дни, переливаясь в годы, и все эти чувства постепенно угасали, будто таяли, как снег под тёплыми весенними лучами светила. Хвала Вечным Небесам, к седовласым годам я освободился от терзавших меня тягостных мыслей и избавился от бередивших мою душу чувств, – старец замолчал, посмотрел на свои руки, испещрённые морщинами, с узловатыми суставами на пальцах и вновь поднял взгляд на собеседника. – Ты прав, правитель, без этого разговора нам обоим было бы трудно жить дальше и ещё труднее было бы покинуть этот бренный мир. Недосказанность висела бы тяжкой и непосильной ношей на наших хрупких шеях, не давая нам возможности дышать в полную грудь. Вот поэтому твоя совесть здесь, а моя боль ждала её, – старец слегка склонил голову и несколько раз едва заметно кивнул.

– Друг мой и учитель мой, мне всегда было сложно говорить с тобой. Я правитель целого народа и, казалось бы, всесилен и всевластен над подданными, и нет никого среди них, перед кем бы я мог испытывать неуверенность в себе и совеститься за что-то. Это почти так, но всё дело в этом самом единственном исключении, коим являешься только ты… Ты для меня имеешь особенное значение, и не потому, что я в вечном долгу перед тобой за множество дел, совершенных для меня и для нашего народа. Конечно, это очень важно, и мы всегда за это благодарны тебе. Я о другом хочу сказать… После первой встречи с тобой, когда я стал свидетелем твоих уникальных способностей, мною овладело желание быть единственным человеком, кто мог бы иметь власть над тобой и чьи веления ты исполнял бы. Несмотря на мою молодость, горячность и огромное количество ошибок и заблуждений, которые ты, безусловно, видел, ты, тем не менее, терпеливо относился ко мне и проявлял должное уважение, даже если что-то было тебе не по душе. Позже я понял, что ты великодушно оберегал моё имя, дабы и лёгкая тень осуждения не пала на него даже краешком. Многими самыми важными достижениями я обязан тебе, твоим советам, напутствиям и способностям. Но в те годы об этом никто не знал, и я в силу молодости и по своей глупой наивности воспринимал твоё поведение как должное и само собой разумеющееся, совершенно не думая о том, что ты можешь от этого страдать, ощущать несправедливость по отношению к себе. Мне было не до этого. Я наслаждался своими успехами и упивался восторженными людскими взглядами и похвалами. То, что случилось тогда с тобой, учитывая моё честолюбивое поведение, было вполне естественным для меня – человека, считавшего себя исключительным и единственным в своём роде. Горькое осознание всего этого пришло позже, когда я возмужал и особенно когда обзавёлся семьёй, – куньбек Янгуй замолчал, взял чашу, долго смотрел на неё, потом опустил её на место, вздохнул и продолжил: – Всё, что случилось, всё это от моей ревности ко всему, чем я владею. Я тогда уверовал, что ты часть моей собственности. Странно это, но это правда. Скажи кому-нибудь о таком, никогда не поверят и, более того, засмеют. Я ведь как полагал тогда. Всё, что принадлежит мне, принадлежит только мне, и никак иначе не может быть. Такое отношение распространялось и на людей. Иного я даже представить не мог. Помимо всего, я был сыном самого правителя, и это очень сильно влияло на меня, придавая уверенности во всём, что я делал. Когда я узнал о том, что ты стал тайно встречаться с девушкой, моему негодованию не было предела. Я был до крайности возмущён твоим поведением. Мне не было дела до того, кто она, из какой семьи и есть ли в ней чувства к тебе. Одно то, что ты вдруг посмел так поступить, вызвало во мне гнев, но первым чувством, которое я испытал, узнав о ваших встречах, было чувство предательства с твоей стороны. От одной мысли, что ты можешь перестать всецело принадлежать мне и только мне, я приходил в бешенство. Я совершенно не думал о том, что ты уже в зрелом возрасте и тебе пришла пора иметь семью, воспитывать детей и жить как все. Я не думал об этом. День и ночь меня терзали мысли о том, что ты сблизишься с ней и станешь делиться с ней своими тайнами, а она будет давать тебе всякие советы, и ты со временем перестанешь быть преданным только мне. Вот эти думы изводили мою душу и не давали мне покоя. Сперва я не знал, как поступить с тобой. Я установил за тобой слежку, и лазутчики, к моему сожалению, всякий раз приносили сведения о ваших встречах. Потом я решил немного подождать, надеясь на то, что отношения не будут долгими. Но этого не случилось. Вы становились всё ближе и ближе друг к другу. Я знал об этом и видел разительные перемены в тебе. Однажды я понял, что на тебя я уже повлиять не смогу. Вот тогда я и принял окончательное решение. Я подумал: