Король - Бен Кейн

Впереди, слева от дороги, торчал шпиль церковной колокольни, – видимо, там была деревушка. Я подумал, не предложить ли королю немедленно вознести благодарность Господу. Но не в его правилах было бросать срочное дело, особенно если наградой служил Филипп Капет, и я придержал язык.

Как пожалел я позже об этом своем решении!

Мы гнали французишек, пока день не стал клониться к вечеру. Меркадье снабдил Ричарда свежим скакуном, когда прежний устал. Подобно большинству придворных рыцарей, я решил воспользоваться одним из захваченных нами запасных коней. Я осмотрел нескольких и с разрешения государя выбрал строптивого вороного с широкой белой полосой на носу.

Когда спустились сумерки, мы проскакали миль двадцать пять. Я потерял счет захваченным повозкам, пленники исчислялись сотнями, если не тысячами, хотя в большинстве своем то были обычные солдаты, а не знатные особы или рыцари.

Филиппу дважды за сорок дней пришлось бежать с поля боя: первый раз – под Вернеем, где он бросил камнеметы, а теперь под Фретвалем, где он лишился всего обоза, немалой части казны и множества тайных грамот.

Торжество Ричарда, обернувшееся тяжелым унижением для французского короля.

Для полной победы не хватало только пленения Филиппа, а потому сведения, полученные нами от захваченных несколько позднее французов, и огорчали, и радовали. В день отступления Филипп, утомленный, искавший Божьей помощи, остановился помолиться в часовне близ дороги, ведущей на север. В той самой, куда я чуть не предложил заехать королю. Услышав об этом, Ричард очень развеселился и со смехом сказал, что я не должен корить себя, ведь никто не мог знать этого. Но я не унимался. «Много ли было с Филиппом людей?» – спросил я пленника. Человек десять, последовал ответ. Слуги и доверенные придворные. Я потребовал назвать их имена. Пленник перепугался, но я заверил, что ему ничто не грозит. Видя мой холодный гнев, он совсем сник. Я отвернулся и сказал, что это не важно.

Тогда пленник назвал несколько имен, ни о чем мне не говоривших. Я успокоился, сочтя, что все ясно. И вдруг: «Фиц-Алдельм. Мне сдается, одного из них звали так, сэр».

Я заскрежетал зубами. Знание того, что и Ричард, и я могли запросто получить то, чего страстно желали, вызвало страшную досаду. Снедаемый застарелой ненавистью, я не спрашивал себя, хватило бы мне духа убить Фиц-Алдельма на освященной земле или нет.

– Смирись, Руфус.

Во взгляде короля читалось понимание.

– Сир?

– Так было суждено. Бог не хотел, чтобы Филипп или Роберт попали в наши руки в тот день.

– Если бы только мы остановились, сир…

– Но мы не остановились.

– Нет.

Я мрачно покачал головой.

– Быть по сему. Пусть оба живут до другого дня. – Король хмыкнул. – Какой бы мир мы ни заключили, он не будет длиться вечно. – (Я воззрился на него.) – Мы еще успеем поквитаться с нашими врагами.

Я был вынужден кое-как смириться с этим.

В суете последующих дней мне пришлось выбросить из головы Фиц-Алдельма. Настала круговерть переходов, осад и стычек, мы метались по всей Аквитании. Крепость за крепостью сдавались, зачастую после того, как мы вставали лагерем у стен. Похоже, никто не горел желанием встречаться в бою с Львиным Сердцем.

Тайбур, неприступная твердыня, распахнул ворота перед нами. Как и Марсийяк. Прочие замки Жоффруа де Рансона вскоре последовали их примеру. Сам мятежный вассал пришел к Ричарду молить о прощении и вновь дал клятву верности. Не я один ворчал себе под нос, что он забудет о ней еще до приезда домой. Короля его заверения в преданности тоже не убедили. Как он сказал мне позже, они давно играют в эту игру. Проще иметь дело с дьяволом, с которым хорошо знаком.

Следующим гнев Ричарда испытал на себе граф Адемар Ангулемский, приятель и союзник де Рансона. Ему хватило ума не оказывать особого сопротивления. Мы прошли по его землям, нам сдались Шатонеф-сюр-Шарант, Монтиньяк, Лашез и сам Ангулем. Я закатил глаза, пока мы с Рисом внимали очередной торжественной церемонии отречения. Граф Адемар пообещал сойти с пути измены, попросил у короля пощады и громогласно заверил его в своей преданности.

Если оставить в стороне притворство и лживость этих сеньоров, нельзя было отрицать, что молниеносный поход Ричарда увенчался успехом. В Аквитанию вернулся мир. Английский король снова стал бесспорным повелителем земель от Вернея де Пиренеев.

Этого нельзя было сказать об окраинах Нормандии и Вексене, в которые Филипп глубоко вонзил когти. Однако в конце июля было заключено перемирие. Сложно было спорить с королем, утверждавшим, что войску надо отдохнуть и закрепиться на достигнутых рубежах. Тяжелейшая борьба с Филиппом не закончилась, лишь приостановилась. О том, что перемирие будет нарушаться – и один, и другой будут захватывать мелкие замки, переманивать кастелянов, добиваться большинства в городских советах, – не говорилось вслух. Вражда между двумя монархами была слишком закоренелой, чтобы избежать подобного. Но война как таковая, войско против войска, прекращалась. Это не мешало Ричарду строить замыслы и заключать тайные соглашения. Будучи человеком целеустремленным, он не согласился бы на долгосрочный мир, пока все замки и земли, уступленные Филиппу, не вернутся обратно. Король начал обсуждать новые военные приемы, такие как строительство крепостей. Одно место казалось ему особенно важным: берег реки Сены у скалы, называемой Андели.

Мы вернулись в Руан, где король снова встретился с Беренгарией. Джоанна, приехавшая с ней из Пуатье, тоже стала появляться при королевском дворе. К моей радости, избегать ее общества было нетрудно. У меня не имелось причин видеть ее, разве что издалека, во время какого-нибудь пира. Само собой, она была прекрасна, как всегда, но я ожесточился сердцем и вспоминал только о нашей последней встрече, когда мы расстались чуть ли не враждебно. Это ее выбор определил судьбу наших отношений, не мой.

Оградившись таким образом от чувств, я мог, слегка успокоенный, слушать Ричарда. Теперь он думал не о войне, а о сношениях с другими государями, и подчас он заговаривал за столом о том, что Джоанне следует найти мужа, союзника в борьбе против французского короля. Среди прочих звучало имя сына графа Тулузского. Хотя это делалось в присутствии Джоанны, Ричард не спрашивал ее мнения, а ее лицо не выдавало никаких чувств. Со мной он тоже не советовался и вел себя так, словно я никогда не признавался ему в любовной связи с его сестрой. Но, как бы я ни старался, выносить это было тяжело.

Нужно менять свою жизнь, решил я. Впервые после грез о