Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье - Михаил Вячеславович Земляков

— рабами, свободными земледельцами, фискалинами[1027]. Насколько с учётом этого условия можно было говорить о социально-имущественной и правовой дифференциации в структуре королевского поместья? И всегда ли присутствовала связь между занятиями отдельной категории зависимого населения и её правовым статусом?

Приведённые нами данные о социальном положении управляющих поместьями, их помощников и старост дают прямую корреляцию между высотой их социально-имущественного положения и наличием у них особых знаний и навыков в области «делопроизводства» и административной работы. Как удалось выяснить, старост капитулярий зачисляет в разряд ministeriales и называет людьми среднего достатка; при этом они даже могли обладать собственными бенефициями, пожалованными королём за верную службу.

Однако старосты являлись лишь верхушечным слоем министериалов; прочие категории ремесленников, земледельцев, скотоводов и даже королевских конюших были слиты в гораздо более монолитный слой, подчинявшийся распоряжениям управляющих и старост и никак не претендовавший на особую близость к королю или его агентам. Даже освобождение от сельскохозяйственного труда и поселение на землях господского домена или в доме господина видится не привилегией, а лишь производственной необходимостью. В рамках этого широкого, монолитного слоя различные социальные и правовые статусы перемешивались друг с другом, что способствовало образованию более или менее однородной массы зависимого населения королевских поместий к началу IX в. И если в области социальных отношений эти люди попадали в разряд лично и поземельно зависимого населения королевских поместий, то в терминологическом отношении они были объединены для короля и его агентов в единую правовую категорию homines nostri или familia[1028].

Наши выводы очень хорошо подтверждаются следующими примерами. Так, глава 50 объединяла в себе сразу несколько правовых статусов — свободных, фискалинов, рабов, — которые занимались работой в королевских конюшнях[1029]. Наличие у конюха любого из социальных рангов не освобождало его от необходимости повседневного присутствия в поместье для ухода за жеребцами и кобылами; в данном случае имущественная дифференциация напрямую не отражалась на правовом положении того или иного конюха. Даже при наличии бенефиция такие конюхи были полностью подотчётны управляющим поместья, подпадая под их суд. Об этом свидетельствует глава 52, в которой те же самые социальные статусы (свободные, фискалины и рабы) воспроизводятся ещё раз[1030]. Даже если в конце VIII ― начале IX в. присутствовали примеры перехода свободных конюхов с бенефицием в число приближённых короля (например, в должность маршала), то они были единичны.

При сравнении повинностей различных категорий homines nostri в «Капитулярии о поместьях» важно сказать и о том, каковы были повинности в рамках королевских или церковных поместий согласно другим правовым источникам рубежа VIII–IX вв. Такая информация о людях, сидевших на землях церкви, и фискалинах имеется в небольшой «Capitulum in pago Cenomannico datum» («Глава, данная округу Ле-Мана»), возникшей летом 800 г.[1031] Хотя Ле-Ман находился на бывшей территории королевства Нейстрии, тем не менее, в рамках империи Карла Великого положение зависимого населения королевских и церковных поместий северо-запада Галлии, как можно полагать, было достаточно близким к статусу соответствующих категорий и на северо-востоке, в т. ч. на востоке от Арденн вплоть до среднего течения Рейна.

Для нас крайне важным показателем в данном памятнике является то, что сама по себе площадь занимаемого зависимым от церкви или короля человека участка не является прямым основанием для освобождения или облегчения его повинностей по вспашке земли или отработок[1032]; homo ecclesiaticus, а равно и fiscalinus, вне зависимости от располагаемых ими орудий труда и наличия скота, были обязаны работой на домене своего господина. Разграничительная линия в данном случае проходит не по социально-правовому положению того или иного зависимого человека, а по объёму и способу выполнения повинностей: чем менее зависимые люди церкви и королевские рабы были связаны с землёй, тем большее время они были обязаны проводить в работе на своего хозяина и управляющих его поместьями. Так, безземельные работники выполняли барщину на господском поле по 3 дня в неделю, а те, кто обладал хотя бы каким-то количеством рабочего скота (в т. ч. одолжив его у своего хозяина) и мог выполнять работу по распашке земли — от одного до двух дней.

За большинство преступлений наказание для homines nostri было единым; для наказания не выделялись какие-то правовые категории по образцу фискалинов, свободных или рабов. Так, за воровство, убийство, поджоги и другие проступки против третьих лиц зависимые от короля люди отвечали своим имуществом, возмещая нанесённый ущерб; кроме того, в некоторых случаях в их отношении могло быть применено бичевание как способ наказания[1033]. Противопоставление наказания, применяемого королём для familia (которых можно было бичевать) и Franci (которые возмещали свою вину деньгами), скорее всего, уже к концу VIII в. во многих случаях нивелируется. Об этом напрямую говорится в главе 16: здесь в случае отказа или ненадлежащего исполнения своих обязанностей любая категория зависимого от короля населения, жившая на мансах в его поместьях, могла получить по его требованию «приговор на своей спине». Возможно, что на своё усмотрение король или королева могли применять и более суровые наказания (например, лишение части владения или имущества); однако сам по себе факт наличия бичевания как наказания для всех категорий жителей поместья (кроме, разумеется, его администрации — управляющих, старост и некоторых других лиц) по желанию верховного правителя однозначно свидетельствовал в пользу того, что в правовом отношении грань между свободными и рабами, а также безземельными и сидевшими на мансах становилась всё менее ощутимой и всё более проницаемой.

Этот тезис наглядно подтверждается также тем, что все судебные споры должны были разрешаться управляющими королевскими поместьями; обращение в какой-то другой суд, кроме поместного, его зависимым жителям не разрешалось. В этом отношении они достаточно сильно отличались от упомянутого выше homo regius Рипуарской правды, который, несмотря на личную зависимость или опеку короля, в VII в. ещё обладал правом обращения к сотенному или графскому суду. Более того, за попытку обращения homines nostri напрямую к королю для пресечения тех или иных злоупотреблений они порицались как праздно проводящие своё рабочее время люди[1034].

Таким образом, для всех лично и поземельно зависимых жителей поместья суд управляющего либо начальника, которые могли напрямую обратиться к Людовику и его приближённым, был единственной возможностью донести до короля своё недовольство. С другой стороны, это знаменовало более зрелый этап развития судебных иммунитетов на землях королевских поместий: все зависимые люди, вне зависимости от своего прежнего, ещё отражавшегося в терминологии источника социального статуса (servi, fiscalini, provendarii, liberi), были подсудны только администрации самого поместья. Такие примеры судебного иммунитета были известны ещё со времён короля Хлотаря II; однако именно эти