Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье - Михаил Вячеславович Земляков

капитулярии VIII–IX вв. боролись не только с бегством рабов и зависимых людей из одних поместий в другие, но и с прочими способами покинуть своих господ и обрести новый социальный статус путём ухода в монастырь и посвящения в духовный сан. Причём следует обратить внимание на то, что в этом запрете упомянута передача раба в церковь третьим лицом, а не его господином[994]. Из этого следует заключить то, что и в конце VIII ― начале IX в., как и веком ранее, сохранялась устойчивая тенденция расширения церковных владений, в т. ч. за счёт перехода в их состав земельных владений и сидевшего на них населения, прежде зависимого от светских землевладельцев. Ускорение этих процессов наглядно продемонстрировано в некоторых установлениях, которые требуют от церкви не конфисковывать земельные владения и имущество обедневших свободных Северной Галлии и Среднего Рейна[995].

Подобно многим другим свободным представителям франкского общества VIII–IX вв., рабы, вместе с прикреплением к определённой территории и земельному владению, также получали некоторые права по распоряжению своим имуществом, которое прежде рассматривалось как имущество их господ (наряду с самими рабами). Они могли иметь в своём распоряжении земельные участки, сельскохозяйственные орудия и упряжной скот и даже зависимых от себя людей[996], а также — и в этом их огромное отличие от рабов VI–VII вв., - могли передавать это имущество своим наследникам[997]. Безусловно, нельзя говорить о полной свободе распоряжения рабов своей личностью и имуществом: очевидно, что они не могли передать его «на сторону» (третьему лицу, помимо своего прямого родственника или господина) или же отказаться от родства, в отличие от свободных франков VI в. Они не могли уйти в церковь без разрешения своего господина. Тем не менее, прикрепление раба к своему участку или своей службе в рамках определённого господского хозяйства, которое отчётливо проявилось в «Капитулярии о поместьях», имело и оборотную сторону: они получали определённый судебный иммунитет, а также рассматривались как «персоны ограниченного права» как в имущественном, так и в правовом отношении (право свидетельствовать и клясться в суде, право завещать своё имущество в пределах своего рода).

«Капитулярий о поместьях» (Capitulare de villis), зафискированный в конце VIII в., представляет нам достаточно полную и красочную картину развития королевского поместья в начале правления династии Каролингов. Уделяя внимание практически всем вопросам хозяйственного быта — организации управления, податной системе и отработкам, исполнению военной и извозной служб, а также составу культур и породам скота, которые необходимо было иметь для поддержания господского хозяйства, — капитулярий не менее подробно останавливался на различных социальных категориях и профессиях, представленных в королевских поместьях в VIII ― начале IX в.

Так, наибольшей властью и самым высоким статусом в поместьях Пипинидов и Каролингов в VIII в. располагали обладатели такой должности, как iudex[998]. Этот термин в хрестоматийном переводе было принято передавать русским словом «управляющий»[999]; с такой трактовкой следует согласиться, поскольку iudex напрямую представлял короля в поместье и организовывал всю его хозяйственную жизнь, а не только судил провинившихся и докладывал королю о нарушениях на его землях.

У управляющего королевским поместьем были помощники, обозначаемые латинским термином iuniores[1000]. Помимо этих двух категорий, в администрации такого землевладельческого комплекса имелись и другие должностные лица. В их числе упомянуты староста — maior[1001], и надсмотрщик — minister[1002]. Кроме того, у старост могли также быть помощники, обозначенные просто как homines eorum[1003]. Очевидно, что именно эти категории и представляли собой основной аппарат управления королевскими поместьями вне зависимости от их размера и места расположения. Им подчинялись в судебном и административном отношении все прочие свободные и зависимые жители поместья.

Для зависимых от короля и его администрации людей, проживавших на землях таких хозяйств, также существовало несколько обозначений. Во-первых, к таким людям относилась категория министериалов (ministeriales), уже известных нам по данным Салической правды и некоторых других правовых источников VI–VIII вв. В это понятие, как и в случае с «рабами высшей категории» в составе Pactus legis Salicae, входили многообразные профессиональные ремесленники, представители администрации с более низким статусом, чем у управляющих и его помощников, исполнители отдельных служб, требовавших особой квалификации. В отдельных случаях капитулярий также видел в числе ministeriales упомянутых выше старост; однако, по другим данным, которые имелись в том же источнике, староста обладал привилегией, которой не было у многих других высококвалифицированных категорий служащих, а именно — он мог быть обладателем бенефиция, пожалованного королём в награду за преданную службу, и мог даже представить вместо себя на службу к управляющему своего заместителя[1004]. Из этого следует также то, что староста мог даже находиться за пределами данного королевского поместья, обладая собственным владением, в то время как прочие министериалы были обязаны повинностями со своих земельных наделов (мансов), расположенных в пределах этого поместья[1005].

Среди проживавших на землях поместья также были упомянуты свободные люди[1006], рабы[1007], фискалины[1008] и трибутарии[1009]. Несмотря на сходство социальной терминологии капитулярия и Салической правды в её различных редакциях начала VI ― начала IX в., данные понятия обозначали в памятниках разные правовые статусы. Если в Lex Salica они были разграничены не только степенью свободы, но и имущественным положением, и судебной правоспособностью, то в отношении всех категорий, перечисленных в «Капитулярии о поместьях», мы можем констатировать практически полное отсутствие сведений о дифференциации их социально-правового положения (стоимость, величина компенсации за преступления против них, права и обязанности в поместном суде), а также о степени их зажиточности или бедности. В основном, капитулярий касался именно хозяйственных аспектов деятельности лично и поземельно зависимого населения королевского поместья, которая не всегда позволяла разделять отдельные категории[1010]. Тем не менее, для того управляющего или ответственного лица, которому был адресован Capitulare de villis, должно было быть предельно ясно общее положение этих категорий в структуре королевского землевладения.

Эта общность заключалась в том, что все они были представителями более широкого социального и правового слоя, обозначенного как homines nostri («наши люди»)[1011]. В определённом отношении их можно было бы уподобить уже описанной в рамках раздела о лично зависимом населении Рипуарской правды категории homo regius aut ecclesiasticus; для короля «нашими людьми» являлись абсолютно все жители его поместий (исключая, пожалуй, только управляющих, которые были по статусу значительно выше податного населения и квалифицированных ремесленников).

Именно в «Капитулярии о поместьях» прослеживается тот тренд, который был выявлен автором работы на примере анализа социальноправового статуса homo regius aut ecclesiasticus в качестве объяснения процесса генезиса лично и поземельно