Власть и прогресс - Саймон Джонсон

Джордж Х. В. Буш запечатлел это настроение в своей речи, произнесенной в 1978 году перед менеджерами верхнего звена на конференции в Бостоне, когда пытался выдвинуться в президенты от республиканцев:

«Меньше пятидесяти лет назад Кэлвин Кулидж еще мог сказать: бизнес в Америке – это бизнес. Но в наше время, похоже, бизнес в Америке – это регуляция бизнеса».

Однако, несмотря на усилия различных мозговых центров и лидеров, отсутствовала внятная парадигма, объясняющая, почему то, что хорошо для бизнеса, хорошо для всех. Частью этого нового видения стала концепция «прицепного вагона»; однако его логика простиралась намного дальше. Организационные перемены или новые законы, выгодные для бизнеса, должны быть выгодны и для общества в целом, поскольку (здесь ход рассуждений аналогичен «прицепному вагону») они повысят спрос на рабочую силу, а затем переведут этот повышенный спрос в общее процветание. Сделаем еще один шаг в этом направлении – и получим «экономику просачивания», термин, который сейчас ассоциируется с экономической политикой президента Рональда Рейгана в 1980-е годы, включая и идею снижения налогов для самых богатых: обрадовавшись снижению налогов, богачи начнут больше инвестировать, это повысит прибыли – и в конечном счете обернется наилучшими последствиями для всех.

Применение этой точки зрения к государственному регулированию приводит к выводам, диаметрально противоположным тем, что вдохновляли Ральфа Нейдера и других борцов за права потребителей. Согласно сторонникам свободного рынка, если рыночная экономика работает хорошо, регуляция по меньшей мере не нужна. Допустим, фирмы – участники рынка производят опасную или низкокачественную продукцию – что ж, потребители будут ими недовольны, и это создаст для других компаний или для новых игроков на рынке возможность предложить альтернативу, на которую потребители с радостью переключатся.

Таким образом, тот же конкурентный процесс, на который возлагается ответственность за появление «прицепного вагона», может сработать как сила, заставляющая производить качественные товары. При таком взгляде на вещи государственная регуляция даже вредна: она мешает и потребителям, и производителям. Если рыночный процесс сам по себе поощряет бизнесменов предлагать безопасные и качественные продукты, дополнительные регуляции только заставят их распылять усилия и снизят прибыльность, в результате чего бизнес начнет поднимать цены или сокращать сотрудников.

Эта идеализированная картина рыночного процесса стала частью экономической теории со времен, когда Адам Смит в своем «Богатстве наций» ввел понятие «невидимой руки» – метафоры того, что рынок, на котором достаточно развита конкуренция, обещает хорошие результаты всем участникам процесса. Эта мысль всегда вызывала споры; сторонники противоположной позиции, такие как Джон Мейнард Кейнс, указывали, что в жизни рынки функционируют совсем не идеально. Например, как мы уже видели, если на рынке труда недостаточно конкуренции, «прицепной вагон» попросту не приедет. То же верно и для недостаточной конкуренции на рынке продукции. Невозможно полагаться на то, что рынок сам все отрегулирует, если потребителям трудно отличить небезопасные продукты от безопасных.

И в научных, и в политических кругах наблюдается эффект маятника – регулярного перехода от прорыночных к рыночно-скептическим взглядам и обратно. Послевоенные десятилетия определенно относились к рынку скептично, отчасти под влиянием идей Кейнса, а также правил и практик, введенных в эпоху «Нового курса». Однако оставалось немало «пузырей», в которых обитали упертые прорыночные экономисты, например в Чикагском университете или в Институте Гувера при Стэнфордском университете.

В 1970-е годы эти идеи начали сливаться воедино. Здесь внесло свой вклад много факторов. Некоторые интеллектуалы, например Фридрих Хайек, выступали с критикой послевоенного политического консенсуса, и эта критика набирала популярность. Хайек развивал свои теории в межвоенной Вене, где были популярны идеи свободного рынка и слишком хорошо заметны неудачи централизованного планирования в Советском Союзе. В начале 1930-х годов Хайек покинул Австрию и обосновался в Лондонской школе экономики, продолжая развивать свои идеи. В 1950 году он перешел в Чикагский университет, где его влияние возросло.

Особенно важна мысль Хайека, что рынок как децентрализованная система намного лучше использует рассеянную в обществе информацию. И напротив, там, где распределение ресурсов производится согласно централизованному планированию или предписаниям государства, информация о том, чего на самом деле хотят потребители и как лучше воплотить в жизнь те или иные инновации, попросту не доходит до центра.

Безусловно, регуляция – дело нелегкое; и послевоенные годы полны примерами ошибок регуляторов и их неожиданных последствий. Например, большую часть этой эпохи воздушное сообщение жестко регулировалось Комитетом гражданской авиации. Комитет устанавливал расписания, маршруты, тарифы, решал, какие новые авиакомпании могут выйти на рынок. По мере того как технологии гражданской авиации улучшались, а потребность в перелетах росла, эти регуляции все больше душили отрасль. «Закон об отмене регуляции авиакомпаний» 1978 года разрешил авиакомпаниям самим устанавливать тарифы. Новым авиакомпаниям стало легче войти на рынок; это повысило конкуренцию и снизило цены, чему потребители были только рады.

На стороне добра и акционеров

Мысль, что нерегулируемые рынки работают в интересах страны и общего блага, стала основой нового подхода в публичной политике. Но пока в этом складывающемся новом консенсусе отсутствовали четкие рекомендации для руководителей бизнеса: как они должны себя вести, что оправдывает их действия? Ответы дали двое экономистов из Чикагского университета – Джордж Стиглер и Милтон Фридман. Взгляды Стиглера и Фридмана на экономику и политику пересекались со взглядами Хайека, но в некоторых отношениях они шли дальше. И Стиглер, и Фридман занимали более непримиримую позицию по отношению к регуляциям.

Фридман – лауреат Нобелевской премии по экономике, как Хайек и Стиглер, – внес ценный вклад во многие разделы своей области, в том числе в макроэкономику, теорию цен и кредитно-денежную политику. Однако, быть может, самая влиятельная его работа не была опубликована в научном журнале: она вышла в сентябре 1970 года как заметка в «Нью-Йорк таймс» под нескромным заглавием «Доктрина Фридмана». Фридман доказывал, что «социальная ответственность» бизнеса – ложный конструкт. Единственное, о чем должен заботиться бизнес, – прибыль и высокий доход для акционеров. Попросту говоря: «Социальная ответственность бизнеса – в том, чтобы повышать прибыль».

Фридман произнес вслух то, что витало в воздухе. В предыдущие десятилетия все громче звучала критика государственных регуляций, все больше голосов выступали в защиту рыночных механизмов. Однако влияние «доктрины Фридмана» трудно переоценить. Несколькими смелыми мазками он написал новую картину мира, в которой крупные бизнесмены, делающие деньги, стали героями – а не злодеями, какими изображали их Ральф Нейдер и его союзники. Он дал бизнес-воротилам четкий план действий: увеличивайте прибыль – все остальное вас не касается.

Учение Фридмана получило поддержку и с другой стороны. Другой экономист – Майкл Дженсен – заявил, что менеджеры компаний, зарегистрированных на фондовой бирже, недостаточно преданны своим акционерам: вместо того,