Власть и прогресс - Саймон Джонсон

чтобы работать в их интересах, они тратят деньги на дорогостоящие проекты, призванные прославить их самих. Дженсен полагал, что этих менеджеров стоило бы жестче контролировать; но, поскольку осуществить это сложно, остается самый естественный путь – заложить в стоимость акций компенсации для управленцев. Чтобы менеджеры сосредоточились на подъеме биржевого курса акций, необходимо поощрять их большими бонусами и опционами.

Доктрина Фридмана вместе с поправкой Дженсена принесла нам «революцию акционерной стоимости»: корпорации и менеджеры должны бороться за максимизацию рыночной стоимости акций. Нерегулируемые рынки в сочетании с «прицепным вагоном» наконец принесут нам вожделенное общее благо.

«Круглый стол» с этим согласился и предложил обучать граждан «экономической теории», поскольку повышение экономических знаний расположит их к бизнесу и побудит поддержать политические решения, принимаемые в интересах бизнеса, а значит, и в общих интересах – например снижение налогов. В заявлении 1980 года организация утверждала:

«„Круглый стол по бизнесу“ верит, что будущие перемены в налоговой политике должны быть направлены на увеличение инвестиций или аспекта предложения в экономике, что позволит повысить качество и расширить объем нашей производительной способности».

Возможно, еще более важными оказались два дополнительных следствия из этой доктрины. Во-первых, напрямую связывая повышение прибыли с общим благом, она оправдывала любые усилия по зарабатыванию денег. Некоторые компании приняли это как руководство к действию и пошли еще дальше. Сочетание доктрины Фридмана и роскошных опционов для топ-менеджмента побудило некоторых менеджеров перейти к действиям в «серой», а затем и в «красной» зонах. Показательна здесь история энергетического гиганта Enron, любимца фондовой биржи. Эта компания из Хьюстона шесть лет подряд получала звание «Самой инновационной компании Америки» в рейтинге журнала «Форчун». Но в 2001 году выяснилось, что своими финансовыми успехами Enron был в значительной мере обязан искажениям отчетности и прямому обману, улучшавшему позиции компании на бирже (и приносившему сотни миллионов долларов ее руководителям). История Enron особенно всем запомнилась; однако в подобное жульничество были вовлечены многие другие корпорации и их руководство. Некоторых из них разоблачили тогда же, в начале 2000-х годов.

Во-вторых, доктрина Фридмана изменила баланс между управленцами и рабочими. Важнейшим столпом системы общего процветания после 1945 года была идея справедливого раздела выгод от роста производительности между компаниями и работниками. Ее поддерживали и способность рабочих вести переговоры и давить на владельцев компаний, добиваясь повышения зарплат, и социальные нормы, требовавшие делиться благами, и даже идеи «капитализма всеобщего благосостояния», о которых мы упоминали в предыдущей главе. Доктрина Фридмана толкала в противоположном направлении: хороший управленец – тот, что не тратит много денег на зарплаты. Социальную ответственность он несет только перед своими акционерами. Многие известные директора компаний, как, например, Джек Уэлч из General Electric, последовали этому совету и начали яростно сопротивляться подъему зарплат.

Нигде влияние доктрины Фридмана не проявлялось так очевидно, как в бизнес-школах. 1970-е годы стали временем профессионализации менеджмента: в этот период количество менеджеров, обучающихся в бизнес-школах, стремительно росло. В 1980 году около 25 % директоров компаний, зарегистрированных на бирже, имели степень по бизнесу. К 2020 году их доля превысила 43 %. Многие преподаватели бизнес-школ приняли доктрину Фридмана и принялись проповедовать ее молодым менеджерам.

Современные исследования показывают, что менеджеры, посещавшие бизнес-школы, начали воплощать в жизнь доктрину Фридмана, особенно при установке ставок. Они остановили рост зарплат в своих фирмах – это очевидно при сравнении с аналогичными компаниями, лидеры которых не учились в бизнес-школах. Менеджеры в США и Дании, не закончившие магистратуру по бизнес-администрированию, отдают своим рабочим около 20 % от любого повышения добавленной стоимости. У менеджеров, взращенных в бизнес-школах, эта цифра – ноль. А вот новость, не слишком лестная и для бизнес-школ, и для экономистов школы Фридмана – Дженсена: нет свидетельств, что менеджеры с бизнес-образованием повышают производительность, продажи, экспорт или инвестиции. Правда, повышают биржевую стоимость акций – тем, что экономят на зарплатах. И свой собственный труд оплачивают куда более щедро, чем другие менеджеры.

Разумеется, сопротивления «Новому курсу», антирегуляционных и антирабочих позиций некоторых бизнесменов или доктрины Фридмана самих по себе было бы недостаточно. В начале 1970-х годов идеи полной дерегуляции и демонтажа рабочего движения звучали маргинально, хотя все больше предпринимателей громко выражали недовольство растущим бременем регуляций. Все изменилось после кризиса цен на нефть 1973 года и последующей стагфляции; она была истолкована как крах существующей системы и свидетельство неработоспособности американской экономики. Разумеется, требовалось что-то скорректировать – тут-то и настал звездный час доктрины Фридмана и бизнес-воротил, давно мечтавших избавиться и от регуляций, и от рабочего движения.

Идеи, прежде звучавшие в мозговых центрах вдали от мейнстрима, начали завоевывать себе сторонников среди крупных бизнесменов и законодателей. Барри Голдуотер, кандидат в президенты от республиканцев на выборах 1964 года, не получил поддержку делового сообщества в целом отчасти потому, что в то время антирегуляционные идеи звучали слишком радикально. А в 1979 году Голдуотер похвалялся:

«Теперь, когда почти все принципы, которые я отстаивал в шестьдесят четвертом, сделались библией всего политического спектра, – чего еще желать?»

Вскоре после своего избрания его мнение подтвердил Рональд Рейган, заявив перед толпой консервативных активистов: «Мы сегодня празднуем победу благодаря Барри Голдуотеру: это он решился стать первым».

«Чем больше, тем лучше»

Даже если уверовать, что рыночные механизмы работают без сбоев, регуляции по большей части излишни, а единственная задача бизнеса – максимизировать стоимость акций, остается еще один скользкий вопрос, важный для крупных корпораций.

Многие бизнесы обладают возможностью устанавливать (до определенных пределов) цены, поскольку доминируют в каких-либо частях рынка или имеют лояльную клиентуру. Вспомним, например, рыночные позиции «Кока-колы»: она контролирует лишь 45 % рынка газированных безалкогольных напитков, но может значительно влиять на цены во всей отрасли. Монополия означает, что рыночный механизм начинает трещать по швам. Ситуация ухудшается, когда корпорации-монополисты преграждают дорогу на рынок потенциальным конкурентам или когда они способны приобрести конкурирующий бизнес: американские «бароны-разбойники» конца XIX века владели этим искусством в совершенстве.

Адам Смит, первый приверженец учения о волшебном рыночном механизме, очень неодобрительно отзывался о том, как даже небольшие группы бизнесменов, объединяясь, могут нанести ущерб общему благу. В знаменитом отрывке из «Богатства наций» он писал: «Люди, занятые в торговле одного рода, редко собираются вместе, даже для отдыха и веселья; но, если все же встречаются, беседа их оканчивается сговором против общества или измышлением какой-либо хитрости, чтобы поднять цены». Основываясь на идеях Адама Смита, многие защитники свободного рынка смотрят на крупные корпорации скептически, и некоторые из них выражают тревогу о том, что слияния и поглощения усиливают крупных игроков.

То, что крупные игроки нарушают работу рынка, – не единственный повод относиться