Власть и прогресс - Саймон Джонсон

к ним подозрительно. В экономической теории хорошо известен эффект замещения Эрроу, названный так по фамилии лауреата Нобелевской премии Кеннета Эрроу, а позднее популяризированный исследователем бизнеса Клейтоном Кристенсеном под названием «дилеммы инноватора». Эта дилемма гласит: большие корпорации опасаются предлагать что-то новое, поскольку боятся навредить своим прибылям от существующих предложений. Если новый продукт «не зайдет» потребителям, а теми, что предлагает корпорация сейчас, все довольны – к чему рисковать? Напротив, новый участник рынка, которого интересует только новая прибыль, очень постарается предложить что-то необычное. Это умозаключение подтверждается очевидными фактами. Среди фирм-инноваторов те, что помоложе и поменьше, вкладывают в исследования вдвое больше – и поэтому имеют тенденцию расти намного быстрее, чем старые и крупные предприятия.

Еще важнее политическая и общественная власть, которой обладают крупные корпорации. Вспомним чеканное изречение верховного судьи Луиса Брандейса:

«У нас может быть либо демократия, либо богатство, сконцентрированное в руках нескольких человек, но не может быть и того и другого».

Он противостоял крупным корпорациям не только потому, что они усиливали свою концентрацию на рынке и создавали условия для монополий, подрывая рыночный механизм. Судья полагал, что, разрастаясь, корпорации обретают непропорциональную политическую власть, а богатство, которым они наделяют своих владельцев, еще более искажает политический процесс. Брандейс не останавливался специально на общественном авторитете – например на том, к чьим идеям, к чьему видению мы прислушиваемся, – но логика его рассуждений применима и в этой области. Когда несколько компаний и их руководители обретают особый статус и особую власть, с их видением становится трудно спорить.

Однако к 1960-м годам несколько экономистов уже высказывали скепсис по поводу полезности антитрестового законодательства. Особенно заметен был Джордж Стиглер, считавший антитрестовые действия еще одним примером ненужного вмешательства правительства в дела бизнеса, чем-то вроде регуляций. Идеи Стиглера повлияли на юристов, интересующихся экономикой; самым известным из них был Роберт Борк.

Известность и влияние Роберта Борка простирались далеко за пределы научных кругов. При Ричарде Никсоне он представлял правительство США в Верховном суде, затем исполнял обязанности министра юстиции после того, как прежний министр юстиции и его заместитель подали в отставку в связи с Уотергейтским скандалом, не желая исполнять приказ президента об увольнении независимого расследователя Арчибальда Кокса. Роберт Борк подобной щепетильностью не отличался: он освободил Кокса от обязанностей, едва сел в министерское кресло.

Но наибольшее влияние имели исследования Борка. Он принял идеи Стиглера и его единомышленников и выдвинул новый подход к антитрестовому законодательству и регуляции монополий. В центре его рассуждений стояла мысль, что крупные корпорации, доминирующие на своем рынке, – необязательно проблема, требующая государственного вмешательства. Ключевой вопрос в том, вредят ли они потребителям, задирая цены, – бремя доказательства их вины в любом случае лежит на властях. Если вина не доказана, следует считать, что эти компании полезны потребителям, поскольку обслуживают их с большей эффективностью, так что властям лучше не лезть в их работу. Таким образом, крупные компании вроде Google или Amazon могут по всем признакам походить на монополии – однако, согласно этому учению, никакие действия правительства здесь не требуются, пока не будет доказано, что те завышают цены.

Институт экономики Манна для федеральных судей, основанный в 1976 году и финансируемый корпорациями, предпринял интенсивное обучение целого ряда судей, однако преподавал им очень специфическую экономическую теорию, основанную на идеях Фридмана, Стиглера и Борка. Судьи, посещавшие эти занятия, испытали на себе влияние их учения, и в их решениях зазвучал «экономический» язык. Едва ли совпадение, что при этом они начали выносить более консервативные решения и чаще решать споры между корпорациями и регулирующими или антитрестовыми организациями в пользу корпораций. «Общество федералистов», основанное в 1982 году и пользовавшееся столь же щедрой финансовой поддержкой от директоров крупных компаний, имело схожую цель – распространять антирегуляционные идеи среди студентов-юристов и судей вплоть до Верховного суда. Общество обрело феноменальный успех: среди нынешних верховных судей – шестеро его питомцев.

Последствия нового подхода к большому бизнесу трудно переоценить. В наше время именно Соединенные Штаты стали домом для крупнейших, доминирующих на мировом рынке корпораций: Google, Facebook, Apple, Amazon, Microsoft вместе производят 1/5 ВВП США. Стоимость пяти крупнейших корпораций в начале XX века – когда и общество, и реформаторы ломали копья вокруг проблемы монополий – не доходила и до 1/10 ВВП. И речь не только об IT-секторе. С 1980 года до сего дня более чем в 3/4 отраслей промышленности США увеличилась концентрация – то есть рыночная сила крупнейших фирм.

Важнейшую роль в этом сыграл новый подход к антитрестовому законодательству. За последние 40 лет случаи, когда Министерство юстиции блокировало слияния или поглощения, можно по пальцам пересчитать. Именно такой подход «спустя рукава» позволил Facebook приобрести Whatsapp и Instagram, Amazon – купить Whole Food, позволил соединить Time Warner и America Online, дал слить Exxon с Mobil, отчасти обратил вспять ликвидацию Standard Oil. Тем временем Google и Microsoft пачками скупают стартапы и небольшие компании, потенциально способные стать их соперниками.

Последствия стремительного роста большого бизнеса велики и разнообразны. Многие экономисты указывают, что бо́льшая концентрация на рынке, которой пользуются теперь крупные игроки, позволяет им как противодействовать инновациям конкурентов, так и обогащать своих руководителей и акционеров. Раздувшиеся монополии часто невыгодны для потребителей: они искажают цены и тормозят инновации. «Прицепной вагон» в таких условиях тоже ничего хорошего не ждет, поскольку в условиях монополии снижается конкуренция за рабочую силу. Монополии увеличивают неравенство «с верхнего края», обогащая своих и без того богатых акционеров. Иногда крупные корпорации готовы делиться прибылями со своими наемными сотрудниками и назначают им высокие оклады. Но другая сторона институциональных изменений, произошедших в эти 40 лет, – закат рабочего движения – гарантирует, что долго это не продлится.

Проигранный бой

Не менее важным, чем прямое влияние доктрины Фридмана, стало ее воздействие на соглашения о ставках. Если менеджеры, максимизирующие биржевую стоимость компании, на стороне добра, то любой, кто встает у них на пути, превращается в препятствие, или и хуже того – в противника общего блага. Таким образом, доктрина Фридмана дала управленцам дополнительный импульс бороться с рабочим движением – во имя прогресса.

Несмотря на важную роль американских профсоюзов в создании послевоенного общества всеобщего благосостояния, их отношения с руководством компаний всегда оставались напряженными. Когда интересы рабочих на заводе начинает представлять профсоюз, многократно увеличивается вероятность, что завод закроется. Корпорации, имеющие много заводов, стараются перенести производство на те предприятия, где профсоюзов нет. Руководители оттягивают голосование за объединение в профсоюз, используют различные тактики, чтобы убедить рабочих, что